Вспомнить всё

      Ранним утром, из небольшого дома, в центре маленького испанского городка, вышла женщина, совсем не похожая на испанку. Крупная, широкоплечая и очень высокая, она напоминала жительницу северной Европы. Низко опустив голову с забранными в хвост тёмными локонами, она осторожно переступала длинными, не очень изящными ногами так, как будто ещё не научилась ходить на каблуках. Но даже неловкая походка нисколько не умаляла блистательной красоты, на которую оборачивались прохожие. Дойдя до фонтана в парке, она с облегчением опустилась на скамейку, вытянув длинные ноги, и посмотрела в воду, надеясь увидеть в бликующих волнах своё отражение. Она боялась увидеть в этом отражении того мужчину, которым была раньше. Кристоф Шнайдер, оставивший синьоре Катарине свою красоту и привычку ярко краситься, был знаменит. Там, в другом мире, у него была жена и двое маленьких детей, которые сейчас наверное гниют где-нибудь в тюрьме или давно убиты. И теперь Кристоф не мог простить себе того, что из-за его популярности погибли те, кто были больше всего ему дороги. И если бы даже Кристоф и нашёл их, вряд ли родные смогут принять Шнайдера таким, какой он теперь. Просто не узнают его в чужой красивой женщине. Того Кристофа — с модной причёской, не скрывающей начавшие седеть виски, с очками на длинном заострившемся носу, с хитрыми морщинками вокруг глаз… Того Кристофа, которого весь мир знал как барабанщика группы Rammstein. Группы, каждый фанат которой теперь считался государственным преступником. Кристофу удалось скрыться, и он нашёл убежище в Малаге, крошечном жарком городе на берегу моря, где они когда-то записывали альбом Reise Reise. Жить здесь было тяжело, потому что каждая пылинка напоминала о том времени, когда они все ещё были вместе. Но, здесь за Кристофом, который к тому же поменял внешность, не избавившись от приметы «женоподобность», не охотились. Он думал, что навсегда потерял связь с ними, и даже не надеялся, что можно найти остальных и восстановить группу. Кристоф пытался жить так, как будто всю жизнь был Катариной, как будто в его жизни не было ни концертов, ни славы, ни пятерых людей, готовых отдать за него свою жизнь. Не в силах уснуть, Катарина вспоминала этих людей, и думала — а они бы смогли принять такого Кристофа? И что-то ей подсказывало — примут. И теперь она думала, что эти пятеро — единственные, кто помог бы ей найти утешение. Но где они?! Пауль, Рихард, Кристиан, Тилль, Оливер — где вы все? Воспоминания не давали жить. Встречая своё отражение в витринах, Катарина узнавала Кристофа, и ей хотелось ножом изрезать себе лицо, как будто это могло помочь забыть всё. Она не хотела вспоминать. Только забыть. Но она не могла избавиться от внутреннего Кристофа, и малочисленных знакомых пугали мужские привычки и манеры этой необыкновенно женственной особы. Не пугали они только хозяина ночного клуба, где Катарина играла на барабанах. Выйдя из больницы после тяжелой операции, которая помогла ему скрыться от полиции, Кристоф сначала не знал, куда податься. Имея золотые руки, Шнайдер мог пойти работать кем угодно, но боялся, что умеет только одно. И, с опаской глядя на свои новые, нежные изящные руки с красным маникюром, он не знал — смогут ли они удержать барабанные палочки. И, почувствовав в себе незнакомую доселе неуверенность, Кристоф испугался, ведь потеряв это умение, он потерял бы себя. Хозяин ночного клуба, где была живая музыка, тоже сначала не смог представить, что стоящая перед ним женщина умеет играть на барабанах. Но, суровая северная красота Катарины подкупила его, и сеньор Хуан разрешил ей немного поиграть. Он бы взял женщину и без пробы — так, как брал стриптизерш. Но лицо женского пола за барабанами он никогда не видел. Кристоф осторожно подошёл к установке, с первого взгляда поняв, что она старая и дешёвая. Взял палочки, с радостью почувствовал, как они легко и привычно устраиваются в ладонях. И заиграл первое, что вспомнил — партию из Weisses Fleisch. Знакомые звуки тут же прогнали неуверенность — Кристоф играл с упоением, вновь ощущая себя мужчиной. Он словно слышал и гитарные партии, и голос Тилля, который управлял ими, пробивая дорогу вперёд; слышал восхищенные крики фанатов — для них эта музыка была столь же нужна, как воздух. Он тряс головой в такт, и разлетевшиеся волосы не мешали, а аккуратные изящные губы чуть слышно шептали грубые слова песни. Но голос сеньора Хуана в одно мгновение разрушил пленительный мираж: — Вы играете рок? Кристоф тут же опомнился и отложил палочки, вспомнив о своей женской сущности. — А вы имеете что-то против рока? — в певучем голосе Катарины зазвучали надменные ноты. Хуан с трудом отвел взгляд от нежной груди, видневшейся в распахнувшемся вырезе лёгкой блузки: — Вы разве не знаете, что рок запрещён? Кристоф сделал круглые глаза — у него появился шанс хоть что-то выведать о друзьях. — Разве? Я знаю, что запретили немецкую группу Rammstein, но, оказывается, ещё кто-то виноват в растлении и падении уровня нравственности среди молодёжи? — она пыталась говорить быстро, чтобы акцент не выдавал её, но Хуан услышал неправильные ударения и хрипящие ноты, и насторожился. Хотя это не мешало ему смотреть на Катарину с удовольствием. Со своим странным акцентом она понравилась мужчине ещё больше. Он подошёл поближе, чтобы в полутьме клуба рассмотреть её лицо. — Не только Rammstein, — медленно произнёс он, замечая, что красавица слушает его со всё возрастающим вниманием, — в первую очередь за связь с Rammstein были репрессированы Spliknot и Мэрлин Мэнсон — у них нашли совместные фотографии с участниками группы; особым гонениям подвергся Петер Тэгтгрен, активно сотрудничавший с Тиллем Линдеманном, — Хуан на мгновение запнулся, увидев, как загорелись глаза женщины при упоминании этих имён. — А Вы, похоже, очень трепетно относитесь к року, — заметил он, надевая на лицо одну из самых «шикарных» улыбок, — и, кстати, напоминаете мне барабанщика из Rammstein. Если бы Катарина была настоящей женщиной, она упала бы в обморок в эту минуту. — Вполне может быть, что Вы и являетесь настоящим Кристофом Шнайдером, — прибавил Хуан, — Поверьте, невозможно не узнать эти очаровательные кудряшки… Но он тут же прикусил язык, увидев, что женщина вот-вот потеряет сознание. Сердце Катарины билось так быстро, что она едва успевала вздохнуть. «Узнал, черт возьми, узнал!», — только и подумать могла она, жадно хватая пахнущий попкорном воздух. Хуан, не на шутку напуганный, схватил какую-то газету и принялся махать над её лицом. Ему хотелось придержать Катарину, но женщина упорно выскальзывала из его рук. Кристоф изо всех сил старался сохранить самообладание, и мужская сила воли, не пропавшая после операции, помогла ему придти в себя. — Но Вы не сдадите меня полиции за то, что я сыграла отрывок из рок-песни? — осторожно спросил он, поправляя волосы своим, шнайдеровским жестом, который сразу узнал Хуан. В этот момент Кристоф дрожал, как заячий хвост. Даже через толстый слой косметики было видно, как он побледнел. — Насчёт этого можете не переживать, — Хуан сел рядом, и Катарине пришлось подвинуться, чтобы двоим хватило места на небольшом стуле, — дело в том, что мой клуб является единственным в Испании подпольным заведением, где играют рок. Такие клубы сейчас очень распространены в маленьких городах, а их хозяева и завсегдатаи участвуют в Армии Сопротивления. Кристоф дышал всё взволнованнее, и Хуан, видя, что женщина волнуется, продел руку ей за спину, слегка приобняв. Шнайдер вздрогнул и высвободился — он не мог привыкнуть к тому, что из-за красоты к нему приставали даже на улицах. Мужская природа брала верх, заставляя отбиваться при малейшем поводе. — Возможно, вы, как поклонница рока, даже знаете что-то об этой армии, — прошептал Хуан, косясь на приоткрытое окно, откуда доносилось беспечное птичье пение, — а может и состоите в ней. — Впервые слышу, — Катарина отвернулась, чтобы Хуан не замечал её волнения, но испанец чувствовал, как дрожит её тело. — Я и Оливер Ридель возглавляем испанский отряд, — продолжал он, но реакция женщины на эти слова заставила его испугаться. — Оливер?! — взвизгнул Кристоф, уставив на Хуана круглые глаза, и повалился на пол, увлекая за собой барабанную установку. Хуан тут же бросился к потерявшей сознание женщине, но тихий голос мужчины, говорившего с немецким акцентом, остановил его: — Что за шум? Хуан обернулся. В комнату вошёл высокий, двухметрового роста мужчина, с лысой, как яйцо, головой, но с аккуратной темной бородкой, обрамлявшей изящной формы лицо. — Да вот, — Хуан замялся, поднимаясь, — девушка пришла на работу, на барабанах рок сбацала, да так ловко, что я её за Шнайдера принял. Во-первых, похожа, во-вторых, мало ли как Кристоф пытался спастись — тут и пол поменяешь. Оливер сурово посмотрел на него, не моргая, потом молча отодвинул Хуана и сел рядом с Катариной. Он не мог не узнать это лицо, сколько бы косметики на нём не было. Этот длинный нос, изогнутые тонкие брови, квадратный подбородок и капризный локон у виска, без сомнения, принадлежали Кристофу. И пахло от этой неумело накрашенной женщины так же. Оливер хорошо помнил этот запах. Он ничего не забыл. И он не терял надежды вернуть всё. Он наклонился к Катарине, взглядом обводя контур тонких губ с размазанной красной помадой. Оливер был натуралом, и всю жизнь боялся прикоснуться к тому, кого любил. Он не позволял себе трогать Кристофа, пока тот был мужчиной. Но сейчас у Риделя была такая возможность. Он нагнулся ещё ниже, не обращая внимания на Хуана, который с недоумением наблюдал за ними. Запах Кристофа, сильный и приятный — так барабанщик пах после концертов — становился всё отчётливее, и Оливер нисколько не сомневался в своей догадке. Он чуть коснулся полуоткрытых губ Кристофа, желая узнать их вкус. Всего мгновение длилось прикосновение, которое нельзя было бы назвать поцелуем — Катарина подняла на Оливера узкие неяркие глаза, и слабый стон сорвался с её уст: — Оливер?!..