Вспомнить всё

      После той «недовстречи» с Оливером, воспоминание о которой было ярким, как сон, Катарина приходила в клуб неохотно, и, в то же время, с замиранием сердца рассматривала гостей, пытаясь разглядеть среди них столь родную лысую макушку. Ей казалось, что Оливер присутствует здесь постоянно, только старается не попадаться ей на глаза, боясь своим видом возродить в Катарине воспоминание ещё и о том поцелуе. Несмотря на откровенную симпатию, которую к ней испытывали многие, женщина боялась заводить отношения, ведь никто не мог поменять мужской мозг на женский, и в душе Катарина всё равно, даже несмотря на самодисциплину, оставалась Кристофом. Тяжёлое превращение осталось позади, и только приём гормональных препаратов напоминал кудрявой шатенке о том, что она когда-то была мужчиной. Катарина избегала мужчин, чьё внимание казалось чрезмерным, пряталась от Хуана, который домогался её особенно настойчиво. Катарине чудилось, что весь противоположный пол рассматривает её исключительно с сексуальной точки зрения, и никто не хотел видеть за красивой оболочкой человека. Это чувство обострилось едва ли не до паранойи — Катарина боялась выходить вечером на улицу, дрожа в ожидании того, что её изнасилуют. В то же время, она целыми днями ходила по городу — сидеть в четырёх стенах, наедине с болезненными мыслями, было невыносимо. Замечая своё отражение в витринах, Катарина понимала, что с каждым днём становится всё женственнее, и иногда собственная внешность возбуждала в ней нестерпимое желание. Для мужского мозга эти мысли не казались дикими, но женский организм, чувствительный и нежный, отторгал их, и иногда Катарине начинало казаться, что она навсегда останется девственницей. Её тело принадлежало ей, и только ей, и Катарина никому бы не позволила нарушить свою целостность. Она понимала, что если бы не фрау Шнайдер, созданная её же собственной фантазией, Кристоф Шнайдер никогда бы не решился стать настоящей женщиной. Тогда, в 2005 году, в клипе Mein Teil появился пленительный образ, ставший эталоном женственности для раммфанок всех национальностей и возрастов. Все хотели подражать высокой, элегантно одетой женщине, с плавной походкой и жестами, которые возбуждали желание перенять их. Благодаря появлению фрау Шнайдер, раммфанки, считавшие, что рок — это цепи и чёрная кожа, научились быть настоящими женщинами, которым обаяние заменяет красоту. Но от того, что многие начинающие рокерши далеко не сразу различали во фрау Шнайдер Кристофа, за барабанщиком закрепилась репутация трансвестита. Над ним посмеивались даже согруппники, хотя Кристоф был самым «натуральным» из них. Фрау Шнайдер стала его вторым «я» и его проклятием. И свои прекрасные кудри он обкорнал не из-за того, что они мешали играть, а, надеясь отвязаться от надоевшего образа Фрау. Но в момент, когда надо было спасать свою шкуру, Фрау спасла его. В той клинике у Шнайдера был выбор — сделать пластическую операцию, изменив лицо, или поменять пол, с надеждой на то, что друзья узнают его и в женском облике. Кристоф ещё надеялся тогда, что потерял их не навсегда. Но он боялся сохранить свою внешность, думая, что так его поймают быстрее. Идея пришла мгновенно, и Кристоф не особенно испугался её. Страх был потом, когда операция оказалась позади, и он понял, что ничего уже не вернуть. Кристоф Шнайдер канул в историю, а из зеркала в больничном туалете смотрело на бывшего барабанщика непонятное, но симпатичное существо среднего пола, в котором Кристоф всё равно узнавал свои черты. Он довольно скоро привык к пустоте между ног, но Шнайдеру было трудно справиться с тем, что он постоянно менялся: голос становился тоньше, фигура стройнее, бедра шире, пальцы тоньше, грудные мышцы, и без того крупные, стали ещё больше, а сам Кристоф — красивее. Но эта красота его не радовала, ведь после операции раздвоение личности только обострилось: если раньше Кристоф упрекал себя за женоподобность, то теперь ему казалось, что синьоре Катарине не хватает женственности. Врачи знали, кого оперируют, но не сдали Шнайдера полиции, хотя, за его голову давали хорошее вознаграждение. И теперь Катарина копалась в себе, пытаясь понять, почему её оставили в живых, а не разрезали вены скальпелем, когда на операционном столе, под наркозом, лежал ещё Кристоф Шнайдер. Потому что жизнь, последовавшая за сменой пола, не стоила того, чтобы сохранять её такой ценой. Вспоминать время, когда она вышла из больницы ещё наполовину мужчиной, было страшно. Огромная неловкость поработила Катарину, связывая руки и ноги, когда она пыталась хотя бы спросить дорогу. Она была совсем беззащитной, и Катарине было противно от этого. Она хотела быть сильной и самостоятельной, но новое тело просило о том, чтобы его защищали. Но, Кристофу было не привыкнуть, к этой боязни всего на свете, и он поборол её, воплотив в свою новую ипостась черты фрау Шнайдер — резкость, силу и стервозность, смягченные подкупающей красотой и необъяснимой, истинно природной притягательностью, которую нельзя выработать. Но эту гармонию души и тела сохранять было трудно — приходя домой, Катарина становилась Кристофом Шнайдером. С его громким голосом, грубыми жестами и размашистой походкой. В зависимости от места, где находилась Катарина, менялось только её поведение — мозг оставался прежним. Теперь у неё хоть было отдохновение в виде игры, хотя, после каждого бурного выступления, во время которого Катарина становилась Кристофом, она весь день пребывала в тягостной мрачности. Она нигде не могла забыться. Несколько раз непослушные ноги направляли её к барной стойке, чтобы, затерявшись среди гостей, напиться до полусмерти и ни о чем не думать, и Катарина не помнила уже, кто схватил её и привёл обратно к барабанам. Может быть, это был Хуан, который так упорно добивался её внимания и настойчиво приглашал на свидания. Катарина боялась его, как боялась всех мужчин, и малейшее заигрывание расценивала как повод к изнасилованию. И хотя ей было много лет — Катарина была даже старше Хуана — всё равно она сжималась, когда он подходил слишком близко. И из-за его присутствия Катарина не могла расслабиться даже в единственном месте, где она могла побыть самой собой, взяв палочки. В клубе, где круглую ночь барабанщица слышала знакомые песни, её охватывало тяжёлое чувство, что она больше никогда не увидит вживую тех, кто исполнял эти песни. Подсобка была забита плакатами, и случайно увидев среди бумажных свертков плакат, с которого на Катарину смотрели шесть суровых, но столь родных и любимых лиц, женщина подумала, что Rammstein и другие группы, на чьих песнях выросло несколько поколений, сохранились только на бумаге. — Я давно думал их сжечь, — сказал внезапно появившийся из-за её спины Хуан. Он громко дышал женщине в шею, заставив поморщиться от странного запаха сигарет, которые он курил только что. Катарина обернулась, сверля испанца злым взглядом за то, что он нарушил ее грустное уединение. — Все местные рокеры приносят их сюда, потому что держать их дома небезопасно, — продолжал он, томно глядя в её узкие голубые глаза своими прекрасными чёрными. — Полиция иногда устраивает обыски. Но и мне нет особой выгоды держать их здесь. Он подошёл чуть ближе, и нежное нутро Катарины, которое она сама боялась трогать, сжалось от страха. Они одни, за стеной громко играет музыка — то, что это был «Du hast», Катарина помнила ещё много дней спустя. И Хуану никто не мешает изнасиловать её прямо здесь. — Когда-нибудь и к нам нагрянет полиция, — он резко дёрнул рукой, приглаживая курчавые волосы, и Катарину передернуло от острого запаха его одеколона. — Но я всё никак не решаюсь прикрыть клуб. — голос низкий, с характерной для курильщика хрипотцой. — Я не закрою его и тогда, когда мы свергнем нынешнее правительство. Похоже, он был настроен поговорить. Но его поведение пугало Катарину — как всегда. — Я смотрю, у тебя много берут автографы, — пошловатым тоном начал он, садясь прямо на плакаты, которые жалобно захрустели, — все считают тебя копией Шнайдера из Rammstein. Я видел много интервью с ним, и был на концерте, и знаешь… Он сделал значительную паузу, внимательно наблюдая за выражением лица Катарины, которая изо всех сил старалась не выдать охватившую её тревогу. Она, по обыкновению, была густо накрашена, да и в подсобке было темно, но Катарине казалось, что она сейчас бледна, как вампир. — У тебя многие жесты точно как у него, а манера играть совершенно такая же. Катарина попятилась к выходу. Который раз уже Хуан начинал этот допрос, выведывая подробности биографии Катарины и намекая ей на поразительное сходство с Кристофом? Каждый раз подобный допрос заканчивался побегом Катарины, который она объясняла правдоподобным предлогом, и глядя на то, как барабанщица стремится убежать, как неохотно она отвечает, Хуан всё больше и больше убеждался в том, что перед ним поменявший пол Кристоф Шнайдер. — Он просто мой любимый участник, и мне нравятся некоторые его манеры, — холодно отвечала она, нащупывая в темноте ручку двери. Но эта отговорка прозвучала совсем лживо, и Катарина не могла заметить оплошность. Всё равно Хуан уже давно догадался. — Но ты же не могла увлекаться им настолько, чтобы скопировать всё, включая разрез глаз и форму носа! — воскликнул он, поднимаясь и прижимая женщину к стене. «Я так и знала», — только и успела подумать Катарина, как вдруг из-за двери раздался голос, который она узнала бы даже тогда, если бы ей стёрли память. — Хуан, ты там? Мужчина неохотно высвободил Катарину, больно дёрнув её за плечо. За дверью, в синей полутьме клуба, стоял Оливер, а рядом с ним — ещё какой-то низкий паренёк. Катарина осторожно выглянула, машинально поправляя короткую кожаную юбку, напоминавшую часть наряда из Ahoi тура. Она смотрела на Оливера как на спасителя. В самом деле, мужчина по сравнению с Хуаном был не то что выше, а не в пример суровее, но лицо его, хоть и строгое, Катарина знала как родное. Ей хотелось броситься Оливеру на шею и попросить увезти её отсюда. Но Ридель и смотреть не хотел на неё. — Хуан, этот парень говорит, что видел Кристиана Лоренца, — негромко произнёс он, подталкивая парнишку вперёд. Катарина рассмотрела лицо мальчика — прыщи, острый носик, ёжик жидких волос, подозрительно плохие для испанца зубы, прогнившие у корней, но глаза карие, живые и умные. — Да, вчера в парке видел, — быстро заговорил он, успевая смотреть на всех троих сразу, — я попросил у него автограф и рассказал, что Тилль работает в Макдоналдсе, вот там, через дорогу, — он неопределённо махнул рукой, — Флаке был совсем странный, не хотел верить, что он знаменитость и что у него есть фанаты. Но потом я его убедил, и Кристиан мне сказал, что ему стёрли память, раз он никого не узнает. Но я показал ему фотографии остальных Раммов, и мне даже удалось сфотографировать Флаке! Вот, смотрите, — он быстро достал телефон, торопясь так, как будто опаздывал. Несмотря на неприятную внешность и картавую речь, этот мальчик понравился Катарине. Сдерживая безумно колотящееся сердце, она посмотрела Хуану через плечо, заглядывая в телефон парня. На фотографии, пусть и неудачно сделанной, был Флаке — Катарина не могла не узнать этот нос и короткий подбородок, с которого беспомощно свисали складки кожи. И судя по тому, как загорелись глаза остальных, они тоже узнали. — И голос у него был точь-в-точь такой же! — прибавил мальчик, дрожа от того, что рядом с ним стоял сам басист Rammstein, — Негромкий и дребезжащий. Катарина уже не могла слушать спокойно — сердце билось в голове, шее и ушах, заглушая слова. Потому что теперь этот мальчик смотрел на неё. И кажется, тоже видел в ней Кристофа Шнайдера.