Вспомнить всё

      В эту ночь Пауль спал на удивление хорошо, и проснувшись, помнил, что и во сне видел нечто хорошее. Едва открыв глаза, он протянул под одеялом руку, и слишком поздно понял, что не один в кровати. Но Паулю это было даже приятно, и он машинально обхватил покрепче то, что накрыла его рука — мягкое и тёплое. Не в силах думать, Пауль поглаживал нежную выпуклость на чужом сонном теле, и тепло улыбаясь, погружался в тихую дрёму. Его сосед ещё крепко спал, и пользуясь этим, Пауль, по-прежнему не открывая глаз, решил изучить эту выпуклость внимательнее. Его тонкие натруженные пальцы, сами ещё сонные, перебрались чуть выше, проводя по ключицам, обводя полную мягкую шею, контур сильного плеча, потом опять спустились к груди, которую Пауль сжимал так заинтересованно. Это место у его соседа было даже побольше, чем у некоторых женщин. И спящий рядом был таким уютным… Ландерс положил голову в изгиб, где шея переходит в плечо, и, испустив беззаботный вздох, вдохнул вкусный запах кожи мужчины. Потом подумал немного и обнял его, уже ни о чём не заботясь. Паулю было хорошо, как никогда прежде. Он не пытался вспомнить, как оказался в этой постели, и как зовут того, кто лежит рядом — просто наслаждался моментом, предчувствуя, что больше не будет таких сладких минут. Сосед издал какой-то странный и смешной звук, от которого сердце Пауля радостно взыграло, ёкая от умиления. Тяжело засопел, пытаясь повернуться на бок, просыпаясь, чуть приоткрыл глаза и сморщился, глядя на Пауля. Глаза были совсем сонные, мутные, на щеках отпечатались розовым складки подушки, но это ничуть не портило красоты его лица, и Пауля эта растрепанность умилила ещё больше. Некоторое время мужчина пристально смотрел на Ландерса, нахмурив тонкие брови, и видно, соображал, что к чему. А потом спросил противным, гнусавым со сна голосом: — Пауль, а мы трахались? Ландерс даже не сразу нашёл, что ответить. — Ничего не помню, — честно ответил он, и не пытаясь напрягать память, — А тебя как зовут хоть? — Не помнишь?! — мужчина аж подскочил на кровати, — Рихард Круспе. — А, всё, — Пауль встряхнул головой, окончательно просыпаясь, — Это ты меня вчера сюда привёл. — Да, я, — Круспе быстро почесал подбородок и повернулся к Ландерсу, — Ты знаешь, зачем? Пауль с интересом посмотрел на него, понимая, что Рихард сейчас что-то расскажет. Но перед тем как заговорить, Круспе тяжёло вздохнул — разговор предстоял не из лёгких. — Почему ты согласился идти со мной вчера? — внезапно спросил он. Пауль замялся, припоминая прошедший день. Покупатель с сигаретой, поджидавший его у торгового центра, фотографии, странный разговор, поцелуй и влечение, которое Пауль никак не мог объяснить. — Когда ты только начал появляться в магазине, мне показалось, что ты знаком мне, — с трудом выдавил он, — а потом я понял, что скучаю по тебе — наверное, ты мне понравился, хоть я и не гей. Ландерс покраснел, произнеся это, но глаза Рихарда загорелись: — Не гей, говоришь? — и укусил его в плечо. Пауль вздрогнул — резкая вспышка боли пронзила его, вызывая прятавшуюся в глубинах памяти картинку. Огромный зал, красный от всполохов бушующего на сцене огня, чей свет сливается с бледным свечением софитов. Из шевелящейся темноты зала доносятся непрерывные крики, полощутся над сценой красные и желто-красно-черные флаги — картина, напоминающая ад. А кто тогда здесь Сатана? Мощного сложения мужчина, с яркой раскраской на лице, размашистой, неуклюжей походкой выходит на сцену, и, увидев его, толпа заходится в бешеных овациях, пронзительный визг, совсем не похожий на человеческий, заглушает слабое интро, которое наигрывает на синтезаторе стоящая в глубине сцены фигура, закутанная в оранжевую тряпку, свободно болтающуюся на тощих плечах. Это существо слегка изгибается, выписывая вокруг синтезатора какие-то ритуальные танцы — такое ощущение, что это в аду алхимик варит зелье, заставляющее людей в зале так бесноваться. Но, когда атлант с невероятным торсом берёт микрофон, толпа затихает, лишь редкие решаются слабыми криками высказать своё восхищение, потому что голос певца прекрасен. Рядом с ним Пауль видит себя, задорно танцующего вокруг микрофона поменьше. А за его спиной стоит прекрасное красно-чёрное существо, в котором Ландерс узнаёт Рихарда. — Вспомнил, — Пауль схватился за голову и неохотно пересказал Рихарду содержание воспоминания. — Мы оба музыканты, но я не знаю, кто все остальные. — Узнаешь, — Рихард нежно кладёт руки ему на плечи, без особенного труда заваливая на смятую постель. — Мы были знаменитой во всём мире рок-группой, количество наших фанатов исчислялось миллионами, и да, эту группу основал я. Rammstein существовали двадцать лет, пока нас не запретили. Я помню день, когда о роспуске группы объявил нынешний министр культуры той страны, которая раньше называлась Германией, и откуда мы с тобой родом. Рихард упал рядом с Паулем, закинув руки за голову, и начал рассказывать: — Стоял удушающий зной, небо побелело от жара, даже солнечный свет отдавал чем-то неоновым. Это была та страшная пустынная жара, когда в человеке начинают пылать внутренности. Город задыхался. Улицы обезлюдели. Трава на пыльных газонах увяла, и на таком гнетущем фоне обстановка центра города, застроенного высокими монументальными зданиями из серого камня, была довольно зловещей. Большая черная машина, сверкающая на солнце, подрулила к зданию на центральной площади. Здесь, чуть ли не до раскаленного неба, извергались белые струи грандиозных фонтанов, а пыльные кусты сирени источали густой приторный запах. Из-под колес затормозившей машины вырвалось густое облако пахнущей бензином пыли, и из этого облака выступили несколько мужских фигур. Казалось, что их очень много, но их было всего шестеро — шестеро немолодых мужчин в черных парадных костюмах, что делало их похожими на тайных агентов. Только сейчас стало видно толпу людей, стоящую у дверей здания. Они щурились на солнце, и вид у них всех был довольно сердитый. Невозможно быть весёлым, когда так жарко. Люди выглядели так, как будто их привели сюда насильно. Шестерка идёт степенно и медленно, как будто хочет, чтобы каждого из них можно было рассмотреть в точности. И люди смотрят внимательно, пытаясь разглядеть в блеске солнца чеканные черты. Высокие и крупные, как на подбор, в этих чёрных костюмах, мужчины кажутся на одно лицо, но присмотревшись, можно понять, что они очень разные. Если не самый высокий, то самый широкоплечий идёт впереди, сурово глядя из-под надломленных черных бровей. Шагает неторопливо, на трость опираясь, и выбритая голова с чёрным ирокезом блестит на солнце. Черты лица простые, но выразительные и крупные — сразу бросаются в память, не оставляя неточностей. Второй рядом идёт, подняв высоко голову, как первый министр. Лицо красивое, как цветок, надменное, как гордыня, небрежно растрепан чёрный ежик волос. Глаз зелёный слегка косит, но, мужчине, кажется, это придаёт ещё большую привлекательность. Третий — самый низкий из группы, идёт быстро, суровым и грубым выглядеть старается, но лицо круглое, простое и доброе, волосы, в кружок стриженые, высокий лоб открывают. Четвёртый страшно глядит, голубоватым бельмом сверлит публику, но лицо нежное, женственное, словно девушку переодели и пистолет заставили взять. Тёмные локоны красиво обрамляют бледные, чудом не загоревшие щеки, сурово хмурятся тонкие брови. Страх и восхищение этот человек вызывает, и взгляд от него отвести хочется, как от василиска. Пятый скромен на вид, идёт, бритую голову опустив, и лицо рассмотреть трудно, видно лишь, как взволнованно вздрагивают длинные ресницы. Высоко возвышается он над толпой, и мог бы свысока смотреть на всех, да не хочет. Шестой робко выглядывает у него из-за спины, озирается близоруко, словно не понимает, почему оказался здесь. Лицо неправильное, некрасивое, но есть в нём что-то такое, что взгляд отвести невозможно, и приковывает эта неправильность больше, чем самая утонченная красота. И только подходят они ближе, как начинают радостно кричать люди, бросаются им навстречу, но мужчины выставляют вперёд оружие, с видом виноватым и грустным — словно прощения просят. Толпа возмущённо реветь начинает, расступаются люди, полицейских пропуская вперёд. Мужчины в тесный кружок встают, прикрыть друг друга пытаются и отбиться, но полицаи ловчее — скручивают, под руки хватают, и волокут в здание, на крики и ругань не обращая внимания. Слов толпы разобрать невозможно, но и там люди злятся, свистят, словно радуются, что этих шестерых повязали. Они идут вслед за полицейскими, которые ведут шестерку в широко открытые двери, откуда тревожно тянет холодом. В здании, которое оказывается городским судом, почти холодно, но даже витражи на окнах не в силах затушить ослепительную яркость солнца. Места хватает на всех, но яростное полчище едва ли не дерётся за средневековые скамьи, и когда все рассаживаются, видно, что общество разделилось на две половины. И эти две противостоящие половины злобно щерятся друг на друга, готовые спорить до последнего. Из-за кого они собрались здесь? Кто эти мужчины в чёрных костюмах, которые теперь, связанные, так похожи на тигров? — Итак, — судья поднялся на кафедру, и от ледяного взгляда, каким он обвел зал, все мгновенно притихли, — От вашего решения, господа присяжные, будет зависеть дальнейшая судьба этих людей. Судья презрительно указал на задержанных, и в эту минуту был похож на инквизитора. — Мне не нужно называть имена тех, кто сейчас сидит перед вами — эти люди и так известны всему миру. Целых двадцать лет они сводили с ума людей своими непристойными песнями, и я повешу замок на рот каждому, кто осмелится произнести слово, сплотившее этих подонков. — Не называйте их так! — Кричат люди, сидящие в правой половине зала. Их глаза горят, пылают щёки, и крики их похожи на крики бесноватых, но цель, с которой они кричат, благородна. Шестерка смотрит на них с жалостью, словно жалеет, что не может помочь. Судья с грохотом опускает молоток на зелёную столешницу. — Посмотрите на них, — говорит он презрительно, указывая левой половине на «правых», — их всего пятьдесят человек, но сколько шума они подняли из-за шестерых музыкантишек, которые им головы задурили! Вы видите здесь и детей, которые уже давно потеряли невинность души, читая полные зловония тексты. Вы видите взрослых, рассудительных людей, для которых эта музыка — наркотик, делающий жизнь немного пригляднее, в то время, как они должны работать, а не слушать музыку часами напролёт. Вы видите выживших из ума стариков, которым уже давно пора в могилу, и только музыка держит их здесь. Но таких людей миллионы. Миллионы тех, кто распространяет этот фанатизм, подобно чуме, отравляющей существование другим, нормальным людям, которые могли бы воспитать достойное поколение, если бы не эти дикари. Правая половина едва сдерживается, чтобы не кричать, но глаза их, тесно сплоченных, наливаются лютой злобой. И они кричали бы, если не наручники, давно сковавшие их руки. — И кому они поклоняются? Кого они поставили на место Господа Бога? — продолжает вопрошать судья левую половину, где все внимательно его слушают, согласные с каждым словом. — Они поклоняются этим презренным тварям, которые уже давно не похожи на людей, так как они развращены. Вот, посмотрите на них, поймите, кому хотят подражать ваши дети! Поэту-извращенцу, который карьеру спортсмена променял на недостойное приличного человека сценическое поприще. И знаете, кого он послушал, совершая столь непростительное решение? Вот он, главный растлитель и создатель этой отвратительной шайки, посмотрите на его смазливую рожу. Красота его губительна для глаз нормального человека — каждый, кто посмотрит на это лицо, захочет оказаться с ним в одной постели. Он бы мог приносить хоть какую-то пользу, снимаясь в запрещённых ныне фильмах для взрослых, но и тогда он не стал делать этого, а предпочёл лишь с высоты гордыни взирать на людей, готовых целовать ему ноги. Рядом с ним вы видите человека, который кажется вполне безобидным. Он улыбался, заставляя рыдать своих поклонников, которые не имели возможности вблизи увидеть эту улыбку. Да, вред малый, но сколько душ этот человек покалечил! Посмотрите на это существо с кудрями, которое я не могу назвать мужчиной, но не могу именовать и женщиной. Кто, думаете, хотел подражать ему? Юные девушки, озабоченные своей внешностью, нашли идеал в мужчине, который любил переодеваться женщиной! Господа, разве не это растление, разве не это упадок нравственности в век, когда нам нужно беречь невинность, чтобы сохранить нашу цивилизацию и не стать такими же тварями?! «Левые» одобряюще загудели, но «правые» уже бесновались так, что отряд полицейских не мог сдержать их. Судья уже кричал, но никто особенно не слушал его. Шестерка воспринимала его пламенную речь как жужжание мухи, ведь судья многого не знал. Они жалели своих фанатов, понимая, что их участь будет столь же незавидна, как их собственная. — А взгляните на этот мешок костей! — уже вопил побагровевший от натуги судья, указывая на сжавшегося мужчину в очках, которого незаметно приобнимал за плечи главарь. — Он сам признавался, что хотел быть врачом, но по наущению презренного герра Круспе, которого я вам уже представлял, предпочёл выставить на публику свой зад, за неимением других талантов! Вместо того, чтобы спасать жизни, он губит их! — Да если бы я стал врачом, — набрав воздуха, прокричал Лоренц, вскакивая, — Людей умерло бы от моих рук больше, чем сейчас сидит здесь! Его друзья с ужасом и уважением посмотрели на него. Визг фанатов сменился на радостный, но тут судья закричал: — В наручники их! Полицейские бросились к шестерке, но Круспе загородил друзей, и, выхватив у одного из полицаев автомат, распугал их ловкой очередью. Несколько тел тут же повалились замертво, и мужчины, пользуясь сложившейся обстановкой, по головам побежали из зала. Судья пытался что-то кричать, но напуганная масса людей уже его не слышала, сметая всё на своём пути. — Тиллю удалось слиться с толпой, — продолжал Рихард, прикрыв глаза, и Пауль слушал его с замиранием сердца, не веря, что это действительно было. — Мы со Шнайдером успели добежать до машины и угнать… А что случилось с остальными, я не знаю. Но и Кристофа я потерял. Трудно ждать кого-то в такой толпе, когда на моих глазах люди давили друг друга, убегая неизвестно от кого. И я, когда давил на газ, видел, как головы скрываются под колесами и слышал хруст костей. Мне было страшно тогда, очень страшно. Может быть, это оказалось даже хуже войны. Нас всех ждала смертная казнь, но мы успели спастись — я чувствую, что мы все живы. Но иногда я жалел о том, что сохранил жизнь, ведь без вас всех это было лишь жалкое существование. Но хуже всего мне было без тебя. Потому что когда я только увидел тебя впервые, то понял — ни семья, ни слава, ни деньги не заменят мне твоей улыбки. И я не знал, радоваться мне или плакать, когда я нашёл тебя. Я думал, что мы никогда не увидимся… Он вздохнул, прижимаясь к Паулю, и Ландерс понял — Рихард слишком много пережил. Круспе уткнул лицо в его грудь, и Паулю почудились едва слышные всхлипывания. И тогда Ландерс начал быстро шептать что-то ласковое, обнимать и гладить Круспе, который вздрагивал в его объятиях, прижимаясь всё крепче. Почувствовав горячую слезинку, которая будто прожгла кожу, подобно синильной кислоте, Пауль начал вспоминать. Поначалу воспоминания были смутными. С трудом, упорно, Ландерс извлекал из памяти картинки, задерживал их перед глазами и пытался найти какую-то логику в повторяющихся образах. Шесть лиц, казавшихся такими знакомыми… И среди них Пауль видел себя. Ландерс вспомнил своё прошлое, потому что хотел сделать это ради Рихарда, чувство к которому ничуть не остыло. И у него получилось.