Вспомнить всё

— Чёрт, мне же на работу давно пора! — Пауль подскакивает на кровати, едва не проливая кофе, который ему заботливо принёс Рихард. Состояние сонного, тёплого блаженства, мигом покидает обоих, но Круспе заваливается на Пауля, прижимая его к матрасу: — На работу ты сегодня не пойдёшь. Ты вообще на неё никогда больше не пойдёшь. — Как же так? — Ландерс в испуге забирается чуть не на изголовье кровати, но Рихард садится ему на колени, ловко придерживая за бёдра. И бывший кассир чувствует, что не в силах противоречить этому человеку, явно обладающему невероятной харизмой. — Мы. Будем. Искать. Всех. Остальных, — чеканит он тоном, не терпящим возражений, и на мгновение его неправильное лицо принимает строгое, почти злобное выражение. Пауль не знает, кто эти «остальные» — слово предстаёт в его фантазии смазанным многоголовым пятном, и он может только кивнуть, исподлобья глядя на Рихарда, который не сводит с него глаз. — Только слезь с меня, — мягко прибавляет он, чувствуя себя в полной безопасности. Рихард неохотно покидает его затекшие ноги и неспешно одевается. Мягкий утренний свет, не блеклый, как на севере, а прозрачный, розово-желтый — окутывает передвигающееся в комнате белое тело, очерчивая контур богатых форм, которые хочется сжать и погладить. И Пауль не сдерживает себя, внезапно вспоминая, что делал так и раньше, когда Рихард дразнил его, прогуливаясь по комнате в одном белье. Круспе не противится, лишь изредка вздыхая, когда Пауль трогает особенно мягкие и чувствительные местечки. Он согласен, чтобы Ландерс ласкал его целый день, но желание вернуть былое не оставляет Рихарда, и он мягко высвобождается, вызывая этим движением грустную, почти разочарованную гримасу на только что улыбавшемся лице. — Мы должны их найти, понимаешь? — заглядывая в потемневшие карие глаза, вопрошает он, и под этим молящим взглядом Пауль соглашается навсегда потерять нагретое место, работу, дом. Он доверяет почти незнакомому человеку, чувствуя, что его к Рихарду приковывает неразрывная связь. Паулю хочется напрячься, подумать, вспомнить, кем они были раньше друг для друга, но Круспе торопит его, не объясняя, куда они пойдут. На улице Рихард хватает его руку — безвольную, мягкую. И Пауль, сжимаясь от взглядов прохожих, понимает — нельзя отпускать эту крепкую ладонь. Потому что потеряться легко, а обрести друг друга снова — невозможно. *** В это время, обретшие друг друга, под предводительством улыбчивого мальчика, двигались к той забегаловке, где, по его словам, работал Тилль. Все шли, опустив головы, но пытались делать вид, как будто не замечают шнырявших по парку шпионов, которые легко вычисляли рокеров по сильной походке, особому яркому блеску глаз и неприкрытым эмоциям. — Тебя не вычислят, — Хуан встал на цыпочки, чтобы похлопать Оливера по плечу, — Ты похож на испанца. — Трудно казаться незаметным, когда в тебе два метра роста, — печально покачал тот головой, и зелёные тени пробежались по его тонкому лицу, напоминая Хуану лица с картин Эль Греко — такие же узкие, бородатые, с огромными глазами и ввалившимися щеками. Ридель и вправду сам не свой — редко выходя на улицу, он не может избавиться от привычки боязливо оглядываться, а присутствие Катарины вгоняет его в краску. Шнайдер смотрит прямо перед собой, и прохожие женщины с неодобрением оглядываются на её причёску в духе пятидесятых. Причёска, какую носила фрау Шнайдер в клипе — иначе Тилль не узнает Кристофа. Вот она на испанку совсем не похожа — светлокожая, высокая и крепкая. Это заставляет сидящего на скамейке шпиона насторожиться, и последовать за компанией. Правительство не учло то, что зачищая мир от рокеров, они сделали так, что полицейские знали мир тяжёлой музыки лучше, чем самые преданные фанаты. Они удерживали в мозгу все направления и группы, знали по именам музыкантов, видели все провокационные номера и если бы их разбудили посреди ночи, без подсказок рассказали бы биографию даже самого завалящего рок-певца. При этом культура, воздействующая на миллионы, не затрагивала сердца шпионов. И это делало их особенно страшными. Высоченного лысого, и, тонкого длинноволосого очкарика шпион вычислил сразу — это были Оливер Ридель и Кристиан Лоренц из Rammstein. Он знал каждую черточку их лиц так, как не знал никого из родных. Но личность кудрявой женщины в слишком тёплом для лета строгом костюме оказалась для него загадкой. Набрасываться сразу он не решился, а предпочёл отследить их путь до конца, поэтому, пошёл следом — то обгоняя, то нагоняя, и особо не заостряя на себе внимание. Но, к счастью, ни у кого из компании не было интереса смотреть по сторонам. Оливер не мог прийти в себя от близости Кристофа, который в женском обличье казался ещё доступнее, но и с женщинами басист был слишком робок. Флаке плелся за ними из чувства долга, с трудом сдерживая желание сбежать — пусть эти люди и были к нему добрее всех, ему не нравилось, что ему указывают на определённые действия тогда, когда хотелось быть самостоятельным. Он ещё не до конца пришёл в себя после операции, и знал, что такие частые переживания ему только навредят. Сердито буравя широкую спину Катарины, Кристиан думал, что если бы не Тилль, он бы сейчас сидел в своей чистенькой комнате с видом на парк, и изредка наигрывал что-нибудь на синтезаторе. Хоть он и отрицал, что является музыкантом, инструмент Флаке купил и практиковался, вспоминая то, что из его памяти стирали упорнее всего. Он вспомнил, как в тишине своей беленькой комнаты перебирал клавиши, удивляясь, что получается нечто психоделическое и странное. Иногда среди чёрных и белых полос выходили подозрительно знакомые мотивы — ритмичные и грубые, или завывающе-истеричные. И когда Кристиан слышал подобное, то пытался перевести мелодию. Он задумался, и едва не отстал. И поспешил нагнать тех, кто внезапно стал ему невероятно дорог.