Вспомнить всё

— Пожалуй, я возьму что-нибудь, — фрау затравленно оглядывается, переступив порог Макдональдса. Потом хлопает себя по карманам и разочарованно качает кудрявой головкой. — Я заплачу, — тихий голос Оливера раздаётся прямо над ухом, и перенервничавшая Катарина вздрагивает, с трудом находя силы на улыбку благодарности. — Садитесь, — басист спроваживает компанию за стол и направляется к стойке. Он понимает, чего боится Катарина. Женщина все ещё страшится того, что её могут узнать. Оливер оглядывается — да, так и есть. Шнайдер больше всех нервничает и всё старается прикрыть лицо, не догадываясь, что это компрометирует его ещё сильнее. Кристиан просто клюёт носом, даже не пытаясь скрываться — да и что ему скрывать, если памяти и знания о том, кто ты на самом деле, нет. Вот Хуан и мальчик без имени ведут себя совершенно спокойно, хотя глаза директора клуба так и бегают. Они-то не знают, что шпионы вычисляли инакомыслящих именно по таким мелочам. А Оливер находился среди шпионов достаточно долго, чтобы изучить их повадки. Мужчина понравился им своей молчаливостью и умением маскировать эмоции — после нескольких томительных часов допроса полицейский до того пленился его выдержкой, что предложил работать на них. В противном случае его ждала казнь, и Оливер не нашёл ничего лучше, чем согласиться. Он не хотел умереть прежде, чем встретится с друзьями, а другого шанса на свободную жизнь у него не было. Хотя каждый день просыпаться с мыслью, что ты стал предателем, было хуже, чем смерть. Это было как медленная, мучительная смерть, сродни пытке, длящейся вечность. И во время одной из вылазок Оливер сбежал, чувствуя, что покончит с собой, если не избавится от такой жизни. Он бежал, не зная, где найдёт пристанище — полицейские были повсюду, и музыкант уже не надеялся отвязаться от них. Они преследовали Оливера, как смутные отблески кошмара, после тяжелого сна, и мужчина убегал, держась только за одну мысль — встречу с друзьями. Он хотел встретить их, чтобы признаться в предательстве и принять смерть от их рук. В то, что друзья простят его, Оливер не хотел верить. Но они простили, в лице Катарины, которой Оливер не стал ничего рассказывать, чтобы не отпугнуть единственного светлого человека в своей теперешней жизни. Он любил её, боясь признаваться, хотя любовь сплотила бы их ещё сильнее. Но Оливер просто смотрел, понимая, что черты того Кристофа, которого он любил, постепенно стираются из памяти и замещаются на лицо Катарины. «Если я настолько предатель, что даже забыл внешность своего возлюбленного, то точно не достоин сердца этой прекрасной женщины «, — подумал он, глядя в лицо кассиру и не понимая, что смотрит в лицо Тилля. — Три «лонг чикен» и клубничное мороженое, — произнёс Оливер пустым голосом и вздрогнул, поняв, кто стоит перед ним. — Подходи к нашему столику, как сделаешь заказ, — процедил басист сквозь зубы и прибавил более громко: — И ещё колу. — Я и сам могу об этом догадаться, — нахмурился в ответ Тилль, посмотрев в конец зала. И, складывая сдачу в ладонь Оливера, певец стиснул её, давая понять, что ничего не забыл. И обоим стало жаль того, что встреча оказалась испорчена. Тилль уступил кассу черномазой девушке, предупредив её о возможности своего исчезновения, и, пока Оливер дожидался заказа у стойки, прошёл к нужному столику. — Тилль?! — сдавленный вопль четырёх голосов был ему приветом, и Линдеманн даже смутился, отступая. Мальчик сиял, едва сдерживаясь, чтобы не броситься в объятия к кумиру, на лице Хуана ходили желваки. Кристиан смотрел с ужасом, невольно вжимаясь в стену. А незнакомая кудрявая женщина в строгом костюме молча смотрела во все глаза, впервые в жизни молясь, чтобы Тилль узнал её. — Кристоф? — Линдеманн согнулся, подходя ближе, и ещё раз посмотрел в дрожащее лицо. Нежный цвет лица, длинный нос, узкий посередине и широкий вверху, причудливо изогнутые брови, узкие глаза необычного разреза — невозможно было усомниться и посчитать это простым сходством. — Да, — с трудом подавляя слёзы, всхлипнула женщина. И, понимая, что скрывать уже нечего, вскочила и прижалась к певцу, жадно пытаясь обхватить его плечи. Катарина не верила, что это реальность — годы лишений отбили у неё надежду. И теперь, уткнувшись в плечо Тилля, она плакала, потому что только слёзы могли выразить её чувства. А он только растерянно гладил изменившиеся формы, всё больше узнавая Кристофа. — Тилль, — она по букве шептала его имя, шлепая влажными от плача губами, — Нас уже четверо! Он едва смог успокоить барабанщицу, садясь рядом и гладя вздрагивающую руку. Вздутые вены, ровные пальцы — эта рука, несомненно, принадлежала Кристофу. — Не плачь, — Тилль обвил её талию, находя незнакомый доселе изгиб, положил другую руку на бедро барабанщика, крепко замыкая Кристофа в объятиях, чтобы никому не отдать. Примирение с тем, что Кристоф не мужчина больше, прошло быстро. Вот того, что Шнайдер действительно нашёлся, Тилль не мог осознать. Да, это был Кристоф, хотя голос его теперь звучал тоньше, и волосы пахли по другому — по-женски. Кристиан с испугом наблюдает за происходящим, чувствуя себя лишним больше, чем когда-либо. Клавишник оглядывается, испытывая невероятное желание как можно скорее отсюда исчезнуть и не попадаться на глаза никому из этой компании. Но Линдеманн вскоре засекает его косые взгляды и с укоризной глядит прямо, заставляя Флаке потупиться. — Мы же не враги, — голос Тилля звучит почти мягко, но Лоренц жмётся, заставляя себя до последнего не доверять этому человеку. — Так чего же ты сбегаешь? — родная немецкая речь звучит совсем рядом, и лающие звуки ещё больше пугают Кристиана. — Ты не должен расставаться с нами, — тяжёлая рука ложится на плечо, несильно стискивая, и запах кухонного жира бьёт Кристиана, заставляя брыкаться. — Никогда, — Тилль припечатывает его этим словом, не зная, что добавить ещё. Кажется, на них смотрят все посетители. Линдеманн чувствует себя совершенно обессиленным, и это раздражает, вызывая ненависть к себе. «И какая тут группа, — бороздит он старые раны, — если я не могу убедить одного?» — Отстань от него, — Кристоф касается его руки, — Кристиан сам решит. — Действительно, — цедит Лоренц, со злобой оглядывая компанию. И Тилль, глубоко дыша, стискивает руки в карманах кулаками — за такие слова хочется бить до крови. Но, нельзя. Иначе, они потеряют Флаке навсегда. «Это как же ему промывали мозги, что он так избегает нашего общества?», — по старой привычке, Тилль думает за шестерых, а потом догадывается и с горечью садится, понимая, что насильника нельзя полюбить. — Что же мы теперь будем делать? — спрашивает очень вовремя подошедший Оливер, раздавая еду друзьям. Но никому кусок в рот не лезет. Даже мальчик с волнением мешает свое мороженое, стараясь запомнить каждое слово. — Вот когда найдём Пауля и Рихарда, будем действовать, — предчувствуя долгий спор, нарочно грубо чеканит Катарина, вцепляясь в свой сэндвич. Она сидит прямо против окна и ясно видит пронизанный солнцем парк. Шнайдер давно потеряла счёт дням, но судя по тому, как много народа под деревьями и на дорожках, сегодня выходной. Оливер смотрит по направлению взгляда возлюбленной и видит то, что заставило её замереть и так внимательно всматриваться в фигуры прохожих. Никак не объяснившись, она срывается с места, и, толкая посетителей забегаловки, бежит на улицу. — Я с тобой, — Оливер с грохотом задвигает стул и идёт быстро, стараясь не потерять из виду тёмную головку Катарины. Шнайдер бежит быстро, как ещё никогда, хотя каждую секунду рискует свалиться с каблуков. Прохожие оглядываются на неё, но Катарина не замечает их взглядов, глядя только вперёд — туда, где видит знакомые до боли фигуры. Кажется, они совсем близко, но бежать по гравию, когда шпильки втыкаются в дорогу, невозможно, и фрау скидывает туфли, боясь, что не догонит безмятежно гуляющих гитаристов. Разогнувшись, Катарина понимает, что пока она раздевалась, Пауль с Рихардом ушли ещё дальше. — Ну наконец-то я тебя догнал, — Оливер тяжело дышит, останавливаясь рядом. — Надевай туфли и возвращайся, я их задержу. — Нет, — Катарина хватает туфли и бежит, чувствуя, что так ещё хуже. Мелкие камешки впиваются в ноги, а тонкие колготки никак не могут смягчить острые удары. Шнайдер плакать готова, но Оливер не отстаёт от неё, давая Катарине признать свою неправоту и надеть туфли. Время идёт до ужаса быстро, и гитаристам остаётся совсем немного, чтобы свернуть за угол и окончательно скрыться за кустами. — Посиди здесь, — Оливер насильно усаживает расстроенную Катарину и устремляется вперёд. Он бежит семимильными шагами, всё больше сокращая расстояние, и гитаристы, заслышав позади шум, невольно оборачиваются. Оливеру хватает длины рук, чтобы на ходу схватить их за плечи и заставить остановиться. — Нашёл, — хрипло шепчет он, в паузе стараясь восстановить дыхание, — Мы почти всех нашли, пока вы тут гуляли! Пошли, — жестом, подцепленным у полицейских, басист толкает их в спину, разворачивая. Пауль не решается противиться, но Рихард некоторое время глядит с недоумением и наконец спрашивает: — Оливер? — Да, Оливер, — устало признаётся тот, — Пошли. У нас нет времени обниматься. Гитаристы идут быстро и молча. Вопросов множество, но озвучить их никто не решается. Даже радость встречи кажется неуместной. — Вот, — Оливер останавливается у скамеечки, и Катарина поднимает глаза. Рихард тянет Пауля за руку, заставляя подойти, и по тому, как Ландерс не сразу реагирует, Оливер понимает, что его тоже прессовали, заставляя забыть. Катарина поднимается на ноги одним движением и снова плачет, пытаясь обнять обоих. — Не спрашивай ничего, — просит она, пачкая кофту Рихарда потёкшей косметикой. — Я Кристоф. Я вынужден был стать женщиной. Но ведь ты примешь меня такой, да? «Когда мне уже не надо будет это объяснять?», — устало думает она, но Рихард кивает и обнимает её ещё крепче. Он всё понял. В отличие от остолбеневшего Пауля. — Пойдём, — Оливер не даёт им насмотреться друг на друга и идёт вперёд, делая вид, что его с этими людьми ничего не связывает. Шнайдер тут же хватает за руки гитаристов и едва ли не пританцовывает на ходу, не в силах сдержать сверкающую через слёзы улыбку. Рихард держит её ладонь крепко, пытаясь отыскать в красивом женском лице черты Кристофа, а Пауль идёт потупившись, неподвижно уместив свою руку в её пальцах. Только что они с Рихардом гуляли, и вдруг — столько новых знакомств! Ландерс боялся доверять им, но видя, как тянется к ним Рихард, понял — можно не бояться. Между тем остальные не на шутку заволновались, заметив, как долго не возвращаются Оливер и Шнайдер. Тиллю пришлось вернуться за кассу, а оставшиеся на страже Хуан и парнишка, которого звали Рауль, прилипли носами к окну, высматривая музыкантов в зелёной тени. Только Кристиан в нетерпении косился на дверь, придумывая способ как можно незаметнее смыться. — Это… Это же Рихард и Пауль! — едва ли не закричал Рауль и тут же зажал рот, боясь, что его заметят шпионы, которые вполне могли тут находиться. Мужчины поторопили Кристиана, вытаскивая его на улицу. Следом вышел и Тилль, заметивший их оживление. А в парке они уже тискали друг друга без разбора, едва не плакали от радости, трепали за щеки, узнавая, и клялись никогда больше не расставаться. — Спасибо вам, — наконец прошептал Тилль Хуану и Раулю, тихо наблюдавшими за весельем, — Если бы не вы, мы бы никогда друг друга не нашли. Рауль улыбнулся, и его некрасивая мордашка просияла. Хуан только скреб гравий носком ботинка, ревниво глядя в сторону Катарины, которая жалась к Оливеру, не отводя от него глаз. — Я уверен, у вас получится вернуть всё как было, — хрипло заверил Тилля Хуан, — Мы будем верить. Линдеманн крепко пожал ему руку и обратился к остальным: — Пойдёмте тогда ко мне? Я смог сохранить всё. — Пошли, — прибавил он, обращаясь к стоявшему в сторонке Кристиану. Лоренц едва ли не взвыл, закатывая глаза, и послушно поплелся за шумной компанией, пытаясь смириться и понять, что судьбой ему предназначено быть с этими людьми. С теми, кого он не знал и не хотел признавать своими друзьями.