Вспомнить всё

— Даже не верится, что нас не засекли, — с чувством огромного облегчения выдыхает Катарина, первой вываливаясь из метро. Но никто её радости не разделил — ответом были неодобрительные взгляды и просьба вести себя потише. В метро им пришлось ехать в разных вагонах, что заставило всех порядком понервничать — дорога была неблизкая, да и на остановке выходило совсем немного людей, что заставляло думать — надо ехать дальше. Тилль, попавший в один вагон с ней, понимающе пожал плечами и пошёл вперёд, даже не сказав ничего. Кристиан, не впервые видевший этот пустырь, семенил рядом, уже не так боясь Линдеманна. Оливер осторожно поддерживал Катарину под руку, следя, чтобы её длинные каблуки не завязли в грязи. Пауль с Рихардом шли позади, держась за руки — всё ещё боялись потеряться. Но окраина, где жил Тилль, не вызывала доверия ни у кого. «Долго нам ещё идти?» — тяжёлой завесой висело в воздухе, но Тилль молча вёл друзей по прошлогодней траве, надеясь, что они ничего не будут спрашивать. — Предупреждаю, у меня тесно, — бросил он, растворяя дверь. — Мы раньше и не в таких конурах умещались! — Рихард оглядел тёмный коридор. — Поместимся, — пробурчал Оливер, проходя вперёд вместе с Катариной. Пауль, не утративший природного любопытства, пошёл следом, забыв о Рихарде, и только Кристиан мялся в коридоре, не желая идти в комнату, с которой было связано слишком много плохих воспоминаний. — Ну, а ты чего стоишь? — впервые за день Флаке смог увидеть лицо Рихарда совсем близко, и эта физиономия ему совсем не понравилась. — Тебя это тоже касается, — недовольно добавил Круспе, присоединяясь к друзьям. Кристиан поплелся следом, пытаясь думать, что это всё — ужасно длинный и противный сон, и стоит лишь немного напрячься, чтобы проснуться в своей мягкой белоснежной кровати. — Да у тебя тут не так уж и тесно, — заметил Рихард, вваливаясь в единственную комнату и занимая чуть ли не половину помещения. Тилль сидел за письменным столом, Оливер и Шнайдер устроились на полу, развлекаясь разглядыванием непонятных белых пятен на истертых досках, Пауль прижался к Рихарду, а уставший Кристиан растянулся на кровати. — Если мы нашли друг друга, это ещё не значит, что мы сможем создать группу заново, — без предисловий начал Тилль, стараясь ни на кого не смотреть. — Ведь нам придётся слишком много всего возрождать, — подтвердил Рихард, — Вспомни, какое оборудование мы использовали, и подумай, сколько у нас денег. — Мы — нищие, — подытожил Оливер, — У нас не хватит средств даже на фейерверк. — Тилль не о том говорит, — решилась сказать Катарина после неловкого молчания, — Он имел ввиду то, что мы совсем не такие, как раньше. Все посмотрели на неё с удивлением, в тайне радуясь тому, что в их компании оказалась женщина. — Посмотрите на себя, — мягко продолжала она, — Кристиан и Пауль ничего не помнят, не узнают нас, а мы за время разлуки потеряли надежду на воссоединение и веру в свои силы. Я не уверена даже, что нам удалось сохранить любовь к музыке. Признайтесь — сколько лет не брались за инструменты? — Как будто ты за них бралась, — окрысился Рихард, — Попробуй поиграть, когда полиция повсюду, и за любой звук, который напоминает рок, можно угодить в тюрьму! — Я-то играла, в отличие от вас, и зарабатывала этим на жизнь! — взвизгнула Катарина, чуя, что переговоры могут обратиться в скандал. — Да ни за что не поверю! — Рихард окончательно разозлился, долгие переживания дали о себе знать. — Вы с Флаке только прохлаждались в больнице, пока мы спасали свои шкуры! Тяжёлый удар в челюсть заставил его заткнуться — Рихард замолчал с видом глубочайшего оскорбления, уставившись на Тилля, который делал вид, что ничего не было. — Мы собрались здесь не затем, чтобы скандалить, — Оливер приобнял взбешенную Катарину, — Нам надо просто послушать музыку и придти к решению — Воскрешать группу или нет. — Да, ты прав, — Рихард осторожно вытер подбородок, боясь увидеть кровь, — Тилль, ведь тебе всё удалось сохранить? Вместо ответа Линдеманн извлёк из-под стола магнитофон и несколько кассет. Все с интересом уставились на это допотопное оборудование, пытаясь вспомнить, как им пользоваться. Но Тилль вставил в разъём кассету с изображением жёлтого цветка на обложке, пощелкал кнопками, настраивая громкость. — Подходите ближе, — позвал он, держа палец на кнопке проигрывания, — Если я включу громко, нас засекут. Кристиан неохотно сполз с постели, присоединяясь к собравшимся вокруг магнитофона людям. Из больших круглых динамиков раздавалось какое-то шуршание, и, прислушавшись, бывший клавишник различил какую-то шумную, какофоничную мелодию, которая ему сразу не понравилась. — Секс — это война, Любовь — это битва! — пел голос, отдалённо похожий на голос Тилля, и все видели, как Линдеманн шевелит губами, вспоминая слова. Но песня казалась насколько незнакомой, как будто Тилль и не принимал участия в её создании. — «Herzeleid», — забыв, что все погружены в музыку, прочитал Пауль надпись на кассете. Высокий круглый лоб его сморщился, изображая сильнейшую умственную работу. — Сердечная скорбь, — наконец перевёл он и стыдливо замолчал, приникая ухом к динамику. — Переключи, — взмолилась фрау, не в силах больше бороться с воспоминаниями, — Я помню, что в этом альбоме все песни корявые. — А мне они вообще не нравятся, — пробубнил Кристиан, думая, что его никто не слышал. — Ты просто ничего больше не помнишь, — огрызнулся Рихард, вытаскивая «Herzeleid» и запихивая на его место первую попавшуюся кассету. Оливер успел заметить только, что на её обложке было что-то чёрно-оранжевое, как полосы тигра. Услышав вступление, Флаке насторожился — нечто невероятно похожее наигрывал он, когда помнившие всё пальцы возвращались к странным и пугающим ритмам. Но когда неспешное тихое вступление сменилось на сумасшедшую барабанную дробь, все, подчиняясь непонятному чувству, повернулись в сторону Катарины, которая неистово трясла головой, забыв о всём, что её окружало. — Я не могу, это рефлекс, — очнувшись, извинилась она и прижалась к Оливеру, обнимая его. Тилль деликатно отвернулся, вслушиваясь в отрывистые слова песни, повествовавшей о мертвеце, которому ничего не хочется. Шевеля губами в такт, Линдеманн столкнулся взглядом с Флаке, который слушал невероятно внимательно, боясь пропустить что-то очень важное. Он вытянул шею, прикрыл глаза, ставшие совершенно неживыми, и едва ли не прижимался к магнитофону. — Это альбом «Reise Reise», мы его здесь записывали, я вспомнил! — негромко воскликнул Пауль и сжался, когда все на него зашикали. — Сделай погромче, пожалуйста, — шепнул Кристиан, морщась. Память оказалась стертой не до конца — мелодия казалась невероятно знакомой, и Флаке твёрдо знал, что у него с ней было связано нечто чрезвычайно важное. «Надо же, ему хоть что-то понравилось», — грубые пальцы Тилля слишком резко повернули рычажок, и на всю комнату взвыло клавишное соло, чьи звуки заставили Кристиана схватиться за голову. Яркая картинка взрезала его память, словно лезвие — ведь эту же мелодию он играл, оставаясь наедине с собой. И этот мотив, поразительно похожий на полицейскую сирену, заставил Кристиана вспомнить всё. — Я был в инвалидной коляске, — шептал он, держась за виски, словно старался не упустить воспоминание, — И в больнице тоже. — Да, да, — подтвердил Тилль, неотрывно глядя в его глаза, ставшие ясными и разумными. — Мы ещё клип снимали, — продолжал Кристиан, не удерживая расплывавшуюся по лицу улыбку, — И когда тебя гримировали, я признался. — В чём же? — Тилль приблизился, увидев в глазах Флаке почти то обожание, с которым Кристиан смотрел на него, когда дожидался певца в холодном коридоре гримерной. — Что люблю тебя, — без колебаний признался Лоренц, обнимая Тилля за шею. — Я не понимаю, как мог это забыть и ненавидеть тебя, — прошептал Флаке, но так, чтобы его слышал только Тилль, — И если бы не эта песня… — Но ты же вспомнил, — тяжёлая ладонь легла на скользкие волосы, и под доверчивой улыбкой Тилль особенно ярко ощутил свою вину за ту боль, которую причинил Кристиану. — Прости, — попросили они одновременно, и Рихард, наблюдавший за этой сценой, заметил мягко: — Ну раз Флаке теперь с нами, у нас есть все шансы вернуть всё, пусть не как было, но снова заявить миру о своём существовании.