Пожалуйста, постарайтесь не отводить глаз

✵КРАТКИЙ ЭКСКУРС ИЗ БИОГРАФИИ РАЗОЧАРОВАНИЙ✵ Справа от Вас, а может, слева, может, прямо впереди Вы видите пустую тёмную комнату. В ней сидит ребёнок. Он – трус. Он держит в руках изувеченные души матери и отца. Он в ужасе. Пожалуйста, постарайтесь не отводить глаз.       Темнота наступает кусками. Из земли карабкается холод, проникает сквозь деревянные половицы и ползёт вверх по телу: облепляет ледяной коркой колени, живот, неподъёмным валуном ложится на плечи. Кровь сохнет у Саске в жилах. И крошится. Мальчик рассыпается на куски прямо на полу, рядом с окровавленными трупами родителей: колени увязают в густой тёплой луже, при свете луны она блестит ужасающей потусторонней чернотой. Где-то среди этой кровавой слякоти Саске видит своё разорванное сердце, два бесполезных ошмётка от его половинок. Каждая рдеет и неусыпно бьётся в этой черноте.       Ребёнок жмётся к плечу матери с такой прелестностью, что кажется, будто он изо всех сил пытается урвать скрипучие звуки её сердца. На самом деле он просто не может поднять голову. Мышцы шеи сковывает тугим спазмом, слёзы опаляют его щёки, застывшие на языке слова варят рот. Невозможно!       Мальчик совершенно не понимает, почему брат сделал это с их кланом. С их родителями. С ним самим. Почему его старший брат, его пример для подражания, его наставник и самый верный друг уничтожил Саске с такой извращённой тщательностью, что не осталось ничего, кроме бескровного озябшего подобия человека. Пальцы ребёнка лихорадочно хватаются за рукав материнского юката, задирая его вверх, в безобразном мандраже пытаются нашарить хрупкую прозрачную вену с пульсом. Почти сразу же паника вгрызается в его кожу; запёкшаяся кровь трескается у Учихи на руках, мешая прощупать призрачное сердцебиение – надежда рассыпается подобно пороху. Тёплый детский вопль наполняет разодранное горло.       Тихие, едва различимые шаги за дверью звучат для Саске странным пугающим набатом. У него заложило уши, поэтому слова шиноби остаются неразличимыми, растворяются в воздухе пустыми зеркальными отзвуками. Время от времени голоса становятся громче, толпясь у самого входа, и брюнету, бывает, почти хочется, чтобы они постучали в дверь, распахнули её, выволокли его наружу, на невыносимый свет фонарей. Сейчас он может только сидеть на своей смердящей кровавой подстилке, лицо в ладонях, локтями прожигая ляжки. Плечи дрожат и не дышит нос. Отчаяние, спазмом скручивающее лёгкие, плывёт по венам кусками и ошмётками: это как тонуть в могильной земле. Самое страшное, что только может случиться в семь лет.       В конце-концов, в комнату всё-таки вламываются: несколько человек из Анбу, один из которых хватает его за плечи, занимаются расчисткой квартала. Мальчика оттаскивают от бездыханных тел волоком, он отпускает последнее, насквозь вымокшее в слезах «простите», смотрит вслед отдаляющейся картине: смерть и густая темнота, в глубине которой тащат к выходу холодные, блестящие чёрным тела.       Саске оказывается на улице, ставшей разорванными венами. Кровь растекается по дороге, струится, пока не высыхает, а в ней вязнут тела подобно уродливым выбросам после цунами. Мальчик задыхается. Вместо воздуха у него в груди пузырится вода, вместо трупов под ногами – он сам. Его ведут куда-то «подальше отсюда», но как бы далеко его не увёл отряд Анбу, в эту секунду Учиха думает о том, что никогда уже не сможет выдохнуть из лёгких этот липкий спёртый воздух, пропитанный страхом и смертью. Его подталкивают в спину – «шагай быстрее», – проверяют содержимое его набедренной сумки, говорят о «массовой резне» и совершенно его не видят. Он никому не нужный ребёнок, брошенный и растерянный, бессильный изменить свою участь. Никому он больше не интересен в масштабах самого себя, а не древнего клана. Взгляд в землю. Руки в карманах. Да будет так. Навеки. Ками-сама, храни Итачи.

***

      Спустя какое-то время – время вообще двигается? – они оказываются в резиденции Хокаге. Саске проскальзывает взглядом по глубоким морщинам в мешковатой ткани лица Третьего, хочет сквозь землю провалиться – он здесь, под взглядом десятка глаз, единственный выживший из клана, навсегда обречённый таскать на себе это клеймо. Последний. Спасшийся. Ну почему, почему его не убили вместе со всеми?!       «Подожди».       Учиху выводят в соседнюю комнату, чтобы не решать его судьбу прямо при нём. Мальчик подходит к слезящемуся окну – по стёклам и крыше барабанит дождь, улицы не видно. Саске протирает кружок на запотевшем окне и выглядывает. С высоты, на которую поднялся он, видна вся Коноха. Она – сплошной длинный тоннель серого – коридор сырости, где ёжатся на холоде люди и хлюпают мокрые шаги. Из-за мороси бредущие вдалеке прохожие кажутся призраками. Не люди, а кляксы, топчущиеся под тучами свинцового цвета. ✵Вот, что интересно: отец с матерью смотрят на него так же?✵       В тот момент, когда Саске впитывает в себя слякотный холод дождливого неба, когда смотрит сквозь легион тяжёлой черноты, в его тёплые детские глаза врезается острый ледяной осколок – и взгляд его меняется. Стылая звериная ярость и опьяняющая жажда мести. Да будет так. Навеки. Пожалуйста, постарайтесь не отводить глаз.

***

      Дверь открывается и захлопывается, и над спящим силуэтом ребёнка присаживается чья-то фигура. Ладонь мягко шлёпает по холодным волнам его чёрной футболки, тормошит за плечо, чтобы разбудить уснувшего прямо на стуле Учиху, и он неохотно отзывается в чумазых глубинных течениях сна. На конце руки раздаётся громкий светлый голос. – Вставай, Саске. Пойдём. Пойдём же.       Глаза брюнета вяло разлепляются из тьмы в сумрак. Как будто из одного кошмара в другой. Он поднимает вверх чёрные льдинки в глазах, смотрит на мужчину перед собой, видит его плохо и размыто. Только силуэт. Широкие плечи, прямая спина, мощная грудина и беспорядочный ворох на голове. Что ещё? До одури горячая рука, до сих пор сжимающая его плечо. – Меня зовут Удзумаки Наруто. Ты поживёшь со мной, хорошо?       Шиноби распрямляется, возвышаясь над Саске в полный рост, доверительно протягивает ему свою надёжную большую ладонь. Мальчик не видит чужих глаз, но чувствует, как живо и мягко они зализывают его раны на теле, как смотрят на него и внутрь него, как упоительно согревают промёрзшие кости. Мужчина открывает дверь: коридор холодного света приглашает Саске выйти. Двигаться он не собирается. – Эй, послушай. Мы поладим, обещаю тебе. Я живу один сколько себя помню. Как думаешь, ты сможешь меня спасти?       Мальчик ещё не знает, что берёт за руку самого доброго в мире человека, с сомнениями и страхом шагая с ним в новую жизнь. Один. Два. Три.       Он дома.

***

      Всю свою жизнь для большинства людей Наруто Удзумаки едва заметен. Нет, не подумайте – джинчурики деревни Листа знают все, а человека – нет. Сосуд для демона обходят стороной с момента сотворения жизни. Дело не в том, что с ним не общаются, намеренно избегают или обособляют от общества – всё это дикость. Джинчурики социализируется, как и все прочие, посредством общения и работы в команде: он растёт вместе со всеми, сдаёт экзамены, ходит на миссии и теперь носит гордый ранг джоунина в рамках своей деревни и за её пределами. Вся беда в том, что на самом деле скрывается за его нормальной жизнью: неусыпный контроль со стороны верхов, полное отсутствие близких друзей, отстранение от любых миссий выше В ранга. Всё дело в насквозь пронизывающем подозрительном взгляде, прикованном к нему цепями с рождения. Разумеется, шиноби он отличный. Человеческие качества – выше всех похвал. И всё же как-то он умеет всегда быть лишним, даже когда стоит в первом ряду. Всегда вот тот джинчурики, а не Наруто Удзумаки. Нежеланный. Не важный и не особенно ценный.       Самое огорчительное в его случае то, что его наружность, то есть ярлык, повешенный на него когда-то, полностью не соответствует содержанию. Безусловно, Наруто представляет доподлинную ценность, и Саске обнаруживает это сразу.       Какой он искренний.       Эта его непоколебимая уверенность в завтрашнем дне. Человечность.       Когда Наруто Удзумаки в тот вечер зажигает свет в маленьком чёрством домишке, ребёнок обращает внимание на странные глаза своего опекуна. Они сделаны из доброты и сотканы из неба. Будто бы из мягкого неба с добавлением облаков, расплавленного. Увидев эти глаза, Саске сразу понимает, что Наруто Удзумаки многого стоит.       Первые месяцы после смерти родителей проходят особенно тяжело. Каждую ночь Саске мучают кошмары, и в каждом – забрызганные кровью пол и стены, трупный могильный холод и сгущающийся мрак. Со всех сторон его облепляют руки. Руки заползают ему под кожу, разрывая плоть, затыкают рот, лезут в полные слёз глаза и пачкают тело в чёрной блестящей жиже. Просыпаясь, Учиха тонет в кровати, кричит, задыхается в разливе простыней. Напротив, у самых его глаз, вытянутая дрожащая рука, как лодка, дрейфует в темноте. Ребёнок приходит в себя, пытается слезть с кровати, и ноги его увязают – видимо, в полу. И в этом видении радости совсем немного, и обычно крики мальчика стихают не сразу.       Пожалуй, единственным фактором, облегчающим его страшные сны, является Наруто, приходящий в пронизанную истошным криком комнату – с утешением и любовью. Блондин является каждую ночь и сидит с ним. Первые раз-другой приходит просто человек, истребляющий его одиночество, а через несколько недель – новый старший Брат. Его мягкий голос пробирается к Саске, будто протискивается сквозь толпу, шепчет: – Это всего лишь я.       И Наруто обнимает его в первую же ночь. Доверие между ними растёт быстро, и причиной служит, прежде всего, непримиримая сила нежности этого человека, его постоянное присутствие. С самого начала мальчик знает, что Наруто придёт с первым же криком и не отпустит его. Сонно щурясь в тусклом свете настольной лампы, мужчина рассказывает Саске истории из своей жизни – каким сильным он был в свои семь лет, какие несправедливо лёгкие миссии ему попадались и с какой поразительной отвагой он крушил любых врагов, встречающихся ему на пути. Уже тогда Учиха знает, что каждый из этих подвигов не в меру приукрашен, но эти краски он любит так сильно, как только способен любить ребёнок в его возрасте. И даже сильнее.       Совсем скоро Учиха узнаёт, что их меню не блещет разнообразием: Наруто ест быстрорастворимую лапшу на завтрак, обед и ужин, хотя иногда, в качестве исключения, они ходят в Ичираку рамен – небогатую забегаловку, где эту лапшу при тебе заваривают специально обученные люди и берут за это в два раза больше, чем в магазине. Но Саске так нравится огромный бумажный фонарь с прозрачным свечением, повешенный у самого входа, что он соглашается на простое меню из одного блюда быстро и без всяких капризов. Саске, в отличие от сверстников, вообще никогда не капризничает.       Вечерами, когда Наруто получает деньги по возвращении с миссий, они покупают по коробочке данго и сидят на веранде: босые ноги, покусанные комарами, уютное свечение домашнего фонаря, тихий стрекот насекомых – и огромный дышащий мир вокруг. Наруто говорит увлечённо и ярко, не боясь показаться навязчивым, обнимает воспитанника и растирает озябшие плечи – лицо у него из светлых пуховых облаков. Саске делится с ним насыщенностью событий, которые Наруто успел пропустить за время отсутствия, случается так, что они даже смеются, и в такие секунды мальчик чувствует Удзумаки даже не старшим Братом, а единственным настоящим Отцом.       Разноцветные шарики теста во рту, миллиард вкусов или около того, и нет двух одинаковых – и бескрайнее небо, которое они медленно впитывают.

***

      Несмотря на суматоху и бессонницу по ночам, Саске не бросает обучение в Академии. Спустя несколько лет Удзумаки учит его своим техникам упрямо и терпеливо, поясняя каждый шаг до мелочей, но у младшего Учихи всё равно не выходит так, как нужно. Чакра не смешивается завитками, не рвёт шар с водой, и даже не образует ровную окружность. У Саске она искрится, шипит, ветвится подобно ударам молнии, но только не собирается в единое целое. В конце-концов Наруто понимает – у Саске чакра другая. И работать с ней нужно иначе. Решение находит их само – Учиху определяют в отряд к копирующему Какаши, и тот берётся за обучение Саске самостоятельно. Совсем скоро к нему прилипает лаконичное – «гений» – восхищённое и завистливое, громкое и шепчущее, многообещающее и губительное. Производимый на окружающих эффект усиливается, когда на одной из миссий юный Учиха пробуждает Шаринган: ежедневно Саске прикладывает массу усилий, чтобы в конце-концов одно томоэ в чёрном кольце радужки превратилось в три.       Когда кости Учихи крепнут, а мышцы наливаются силой, когда его пальцы покрываются сетью крошечных шрамов и рубцов, а тайджутсу отточено до совершенства, он наконец встречает то, что становится продолжением его стихии – продолжением его кисти и пальцев, и его мысли, и его свирепых амбиций. По возвращении домой дверь ему открывает тёплое домашнее юката. Внутри оказывается мужчина с летним небом в глазах, волосами как пух и в позе подбитого зверя. Он только пришёл с миссии: не успел даже принять ванну, но уже ждал Саске дома. – Эй, ты будто бы подрос, пока меня не было, а ведь всего пару недель прошло, – Наруто улыбается как всегда светло и нежно, делает шаг в сторону, пропуская юношу в дом, закрывает за ним дверь. – Просто выпрями спину, – брюнет коротко хлопает опекуна меж лопаток, хочет пойти к себе, но Наруто пригласительным жестом машет за собой и идёт в их крошечную гостиную с пустой пачкой съеденной лапши на столе. Ему это и хотят показать? Саске коротко вздыхает, оглядывается, подмечая скинутую на спинку дивана толстовку с кровавой пробоиной на плече, и тут же бросает взволнованный взгляд на правую руку Удзумаки: она неподвижно висит вдоль туловища, но блондин по-прежнему выглядит бодро. Шиноби подходит к широкому комоду с вещами, перегораживая Саске обзор мощной спиной, и судя по звукам, выдвигает один из ящиков, недолго в нём копошась. Джинчурики оборачивается к нему, замирает в несвойственно серьёзной для него непоколебимости, держа у живота острый блеск заточенного кланового проклятия: семейная реликвия клана Учиха в руках чужака. В чудовищном отблеске лезвия Удзумаки кажется пугающе беззащитным. Наивные светлые глаза, осторожные прикосновения пальцев и легчайший намёк на мимику.       Подойди и посмотри – вот, что он хочет.       Саске тянет к клинку страшащей потусторонней силой: тёмной, шипящей, веющей сыростью и могильным холодом. Он подходит к Наруто, завороженный мощью и величием оружия, вытягивает вперёд руку, чтобы к нему прикоснуться. Раньше он бы и не подумал, что может быть столько молчания сразу. Оно тянется, как загустевшая кровь из вен, просто умирая от желания разорваться. Его разрывает Учиха. – Мне? – По праву рода оно принадлежит тебе. Я дал обещание, что сохраню его вместо твоего отца, но дело всё в том, считаешь ли ты себя Учихой, вне зависимости от крови и принадлежности к клану. Ты – Учиха? Ты берёшь его? – Наруто выглядит как никогда озабоченным и ещё больше – взволнованным. Как вспышка молнии в дождливую погоду, как прикосновение пальцев к ледяной воде. Саске подходит ближе и начинает трогать – медленно, открытой ладонью, успевая осязать мякотью неподражаемую гладкость отполированной стали и едва заметные царапины у лезвия от яростной битвы. Как силу, как красоту, словно яркие линии света, сияющие с лампы. Брюнет замирает на миг. Калейдоскоп воспоминаний рябит в глазах так, что напрягаются мышцы челюсти, а на сгибе руки вздувается пульсирующая синяя вена. ✵ВОТ, ЧТО ВАЖНО✵       Нежный мамин голос над ухом напевает ему колыбельную на ночь – звуки слышатся смазанно, и расплываются слова, потому что Саске ещё совсем маленький. Мелодичный женский тембр сменяется приглушённым мужским – усталым и басистым, – он шепчет небылицу, сплетая по кусочкам полотно из невероятных приключений, оно переливается яркими красками и греет вернее одеяла.       Сильные руки брата надёжно держат его за ноги, не давая соскользнуть с плеч, Итачи катает пятилетнего мальчика на себе, и он смеётся, и он машет руками, и завороженно хватается пальцами за музыку ветра у входа в комнату – колокольчик переливается в его ладошке подобно маленькому кристаллу. Тонко звенят подвески, и Саске распирает от горячечного чувства, что ему подвластно всё. А вот ещё воспоминание: после тяжёлого дня тренировок, когда на небе брызжет закат, они с Наруто ребячатся в реке. Мальчику не меньше 10, и он отчётливо помнит, как в груди у него всё дрожит и ухает в живот вспышкой восторга, когда его с плечей подбрасывают вверх, и он миллиардом брызг ныряет в воду. Глубоко и прохладно, дно обволакивает пальцы мягким коконом песка.       Саске приходит домой в расстроенных чувствах: он подрался с этим выскочкой из Хьюга, Ирука намерен не допускать его до тренировок ещё два занятия, а тот засранец выходит чистым из воды. Отец говорит ему, что Саске пора отвечать за свои поступки, и не хочет верить, что сенсей наказал их неравным образом. Потому что отец никогда его не слушает. Проходит два года, и Саске возвращается домой к Наруто, оскорблённый выпадом мальчишки из академии. Не все дети добрые – первое, что понимает в тот день Учиха, но каждому необходимо дать сдачу – приходит на ум второе, когда кулак с тихим хрустом проезжается вдоль челюсти обидчика. Но его снова ловят, и снова намереваются наказать, но на этот раз дома его ждёт поддержка. Вот, что важно: отец смотрит с укором, Наруто идёт разбираться, уверенный в Саске как в самом себе. Мама, Итачи, Наруто, отец, мама, Наруто, Итачи, Наруто, Наруто, Наруто... Осознание приходит медленно, растекается по телу приятным спазмом, от которого дрожат пальцы. Саске убирает руку от клинка, отходит прочь, смотрит блондину в глаза и отрицательно качает головой. Он давно уже не Учиха. Он стал Удзумаки в тот самый миг, когда впервые принял руку Наруто в свою. Шиноби смотрит на юношу невыразимо преданно и тепло, его рот, мучительно сжатый, наконец слабеет в уголках, расцветая улыбкой. Саске читает по глазам: Наруто по правде его любит. Да будет так. Навеки.