Часть 2
6 февраля 2018 г., 18:03
Нечто очень смутное заполняет его душу и тело тихим счастьем. Ещё никогда жизнь не казалась Саске столь яркой, невероятно безоблачной и... Прекрасной. Кажется, совсем немного, и льдинки в его глазах непременно растают. Ещё одно прикосновение заботливой руки отца, гибкости узловатых пальцев, ещё одна задорная улыбка и переливчатый звук рассыпающегося в воздухе смеха. Ещё немного, и он станет совсем нормальным к своим пятнадцати.
Пожалуйста, поверните налево через два перекрёстка, а затем зайдите за угол, да, там, где растёт вон то дерево. А теперь ступайте прямо: Вы столкнётесь нос к носу с заброшенным кварталом клана Учиха. Саске следует за нами не специально: дело всё в том, что главная улица сегодня перекрыта, и он вынужден возвращаться домой другим путём.
Сквозь туман и замерший горизонт увядающего дня Саске провожает взглядом розовые полосы света на черепичных берегах крыш Конохи. Низкое пухлое небо сливается с пейзажем, верхушки высоченных деревьев раскачиваются под ветром, размывая алые краски небосклона, руки в карманах, взгляд неподвижен и сух. Лёгкое дуновение ветра гладит его по щекам и ворошит волосы, и краем глаза юноша замечает смутный белый всполох сбоку, будто призрак затевает с ним злую игру: следуй за мной – вот такую. Шиноби не может не оценить лёгкости, даже беззаботной случайности этого движения – плавного, по‑звериному гибкого. Что‑то в нём колышется, вздрагивает, словно внутренняя сила мягко, но настойчиво напоминает о себе. Он знает эту силу в другой своей жизни, в величественном саду клана.
Брюнет оборачивается и смотрит на дрожащий в порывах ветра, грязный от времени и потрёпанный флаг с гербом Учиха. Его рвёт и щиплет порывами, он зазывающе вздувается и шепчет, а когда ветер усиливается – практически кричит, просит о помощи, умоляет, воет подобно раненому животному – вспомни, Саске! Вспоминай!
✵С Е Й Ч А С✵
Учиха подходит к покосившимся воротам, перегороженным жёлтой лентой, проводит пальцами по воспрещающей вход цепи. Посеревшие мёртвые дома, окутанные зловещей дымкой тумана, стоят там, за изгородью, как магниты, как уроды. Неодолимо притягивают взгляд – точно так же, как клановый клинок в руках Наруто. Саске ещё не понял, но ноги сами несут его дальше: тело гибко просачивается сквозь облезшие прутья, часть высохшей краски остаётся на одежде. Как раньше ему не терпелось избавиться от образов кровавой резни на улице клана, так и теперь Саске не может отвести от неё глаз. Один на один с горой трупов, всплывших из подсознания, он не находит в себе благоразумия держаться на безопасном расстоянии. Улица тянет к себе, и шиноби завороженно продвигается вдоль неё. Темнота опоясывает его корпус, обступая со всех сторон, когтистыми лапами тащит к дому главы – туда, где раньше проходили собрания клана и располагался центральный архив. Саске шагает вперёд подобно слепому зверю: босыми ступнями по глади воды, а под ней – дно, выстланное трупами. Осязаемый запах смерти не отпускает ни на миг, хотя теперь в квартале не найти ни капли крови, а трупный смрад давно уже выветрился. Нереальность комнаты, до краёв заполненной кровью, и оцепенелыми, надломленными телами родителей бредут рядом. Будто в игре, Саске видит их на домах. Вероятно, это повторяется как два года назад, когда у него случилось озарение с кинжалом. Куда бы брюнет ни посмотрел – всюду видит обескровленную мать с раной в груди, обмякшими руками и стеклянным взглядом. За углом ему слышится шорох шагов Итачи, тревожащих обострённый слух, его безумие в глазах и необычный узор шарингана, острые лезвия слов, которыми брат пронзает его сердце. Он видит распахнутую дверь, диск славного света в небе – и видит себя, утаскиваемого под руки прочь сквозь грудные завывающие рыдания.
Саске заходит внутрь. Ему нравится.
Позвольте разыграть Вам сцену:
В ГЛАВНЫХ РОЛЯХ: Саске Учиха, его необычайное озарение;
ВТОРОСТЕПЕННЫЕ РОЛИ: его ненависть, обида и страх.
По скрипящим половицам шаркают ноги. В щелях меж деревянными настилами засохла кровь.
Скачка юношеского дыхания.
Скрип приоткрытой двери, старая керосиновая лампа в руках доживает свой век.
Пальцы осторожно касаются отсыревших книжных корешков.
Перед Саске открываются знания, неподвластные никому кроме него: никому кроме прямого наследника клана Учиха. Клана Учиха. Его настоящего рода, его крови, его семьи. Настоящей семьи, к числу которой Удзумаки не имеет никакого отношения. Дело вот в чём: им никогда не стать кровными родственниками, будь Наруто хоть сотню раз его опекуном.
Будничное и притёртое «отец» разбивается об пол миллионом осколков.
Шиноби сидит в клановом архиве до глубокой ночи, пока керосиновая лампа не гаснет окончательно. Он узнает о тысяче новых техник или больше, у него гудит голова от изображения, увиденного на одной из страниц. Под ним подпись: Мангекьё Шаринган. Узор красно-чёрных глаз пронзительно похож на тот, что у Итачи, за исключением разницы в рисунке, но Саске находит ответ и на это: узор всегда индивидуален.
Учиха ведёт пальцем вдоль столбца мелких иероглифов, чтобы не сбиться, хмурит тёмные брови: «...Когда обладатель улучшенного генома испытывает сильные чувства по отношению к дорогим людям, его мозг вырабатывает особо мощный тип чакры, который сокращает глазной нерв, пробуждая Шаринган...» Саске без интереса пропускает сквозь взгляд недочитанную строчку, пока не цепляется за новую фразу в предложении. Учиха ищет конкретную информацию, и он её находит: «Шаринган проходит стадию развития до Мангекьё Шаринган, если обладатель улучшенного генома переносит утрату близкого человека, благодаря чему владелец получает уникальные техники в дополнение к базовым данным Шаринган.»
Пазл медленно собирается в целостную картинку на обратной стороне век. Мрачные слухи из детства наконец обретают смысл. «Подозрения по убийству Шисуи лежат на тебе, Итачи» – а после – кровожадная расправа над кланом и страшный блеск в глазах, и узор, невиданный ранее. Вот, что он сделал. Вот, выходит, что он сделал.
Вспенившийся яд злобы отравляет душу и расщепляет сердце в бесполезный шмат плоти. Его в мгновение охватывает необъяснимой жаждой отмщение, чёрной, как осколки льда, ставшие его глазами: они никогда не растают. Жгучая обида скрипит на зубах металлическим скрежетом, и Саске впервые за долгие годы чувствует себя унизительно слабым, до безобразия ничтожным. Как в тот день, тряпичной куклой отброшенный на пол одним лишь взмахом братской руки, так и сейчас – запертый в пыльной комнате с погасшим светом.
Он – трус.
Он клянётся себе, что превзойдет брата во всём.
Он жаждет мести.
Ками-сама, храни Итачи.
***
С каждым годом в Саске зреет что-то дурное. Злое. Что-то отвратительно скользкое поселяется в нём в тот день, когда он спустя восемь лет впервые пересекает ворота заброшенного кланового квартала. Он становится одержим силой, ведущей его к мести: сладкой и холодной, – но одержим недостаточно, потому что сила его глаз до сих пор не раскрылась полностью. Вот почему: у него всё ещё нет никого кроме Наруто. И как бы он ни пытался себя обмануть или сдружиться со сверстниками, всё равно понимает: бесполезно. И от этой беспомощности, от этой сумбурности ситуации ему нестерпимо плохо. Плохо до синюшных кругов под глазами, до полностью выцветшей палитры цвета лица. Он – сплошное серое пятно с шипящей молнией вместо сердца. Ему до одури плохо без должного превосходства над Итачи. Он изо дня в день представляет тот миг, когда уничтожит брата так же безжалостно, как тот уничтожил его ещё в детстве, смакуя сладость момента на языке: взгляд истерзанного зверя, в ужасе загнанного в угол, отчаяние сквозь охрипшие вздохи, последние минуты перед смерью. Огромное небо над головой и его душа, устремившаяся ввысь сквозь братские пальцы. Навязчивая мысль о смерти Итачи становится своеобразной мантрой перед сном. Практически молитвой. Теперь он смотрит на мир иначе. Каждый день напоминает ему о слабости, своей и чужой, и это взращивает в нём ненависть до размеров скалистых гор. Сегодня на тренировке его взгляд застывает, отчего-то прикованный к раненому товарищу по команде. Он сам вспорол ему ногу кунаем во время очередного выпада, хотел использовать Чидори, но тот вышел из строя раньше времени. Саске чувствовал, что если не ударит этого ангела сейчас же, он никогда не станет сильнее. Он чувствовал на коже тепло чужого дыхания, ощущал невесомость ладони Итачи, прожигавшей его насквозь. Юноша, очевидно уставший за день, может лишь подтянуть раненную лодыжку к себе и вымученно прислониться к колену щекой. В суматохе её до сих пор не вылечили, и она тёмно и зловеще кровоточит сквозь сандалию. На лице шиноби под спутанными светлыми волосами таится беспомощность. Животное. Не заяц на охоте. Ничего типичного или определённого. Просто животное, раненное в толпе сородичей, где его скоро и затопчут. Саске смотрит на него сверху вниз с отвращением и надменностью, и единственное, что он сейчас хочет – достать из набедренной сумки кунай, ещё помнящий вкус чужой крови, и вогнать его глубоко в сонную артерию товарища. Животное не должно погибать в муках. Тяжелое дыхание обрушивается изо рта раненного. Соскальзывает по горлу. Саске даже не думает помочь ему выйти с тренировочной площадки. Юноша поднимает голову, ища взглядом лицо Саске, протягивает испачканную в земле ладонь – «Дай мне руку». Учиха принимает её скорее автоматически, не желая наживать себе проблем, делает мощный рывок и ставит товарища на ноги, придержав второй рукой за плечо. – Спасибо, – говорит блондин, скорее, ему в рот, а не в глаза. Ещё глыбы выдохов. – И… – У обоих перед глазами возникает картинка подначек во дворе Академии, за ними – драка в саду. – Извини за… ну, ты знаешь! Брюнет безразлично кивает, закидывает руку товарища себе на плечо и, придерживая корпус, помогает ему дойти до госпиталя. Неважно, извинились перед ним или нет – вторых шансов он не даёт. Сейчас Учиха чётко осознаёт: ему никогда не стать сильным без должной жестокости. Быть подбитым на корм скоту, жалким, беспомощным зверем – вот, чего он должен избежать. Свежий образ кровоточащей раны до сих пор вызывает отвращение, а выражение лица товарища пробивает на ярость: как он только позволил себе быть таким слабым? И вдруг понимает: слабость – это всё, что теперь есть в нём самом. Эти тёплые летние вечера с Наруто, отвратительно сахарные, и это мелочное ребячество изо дня в день, хлипкое и бестолковое, и унизительные приступы ужаса, из которых его вытаскивали, а не давали справиться самому, – всё это взрастило в нём слабость. Саске замирает на миг, сжимает челюсти. Сгорает чёрной ненавистью. Больше Удзумаки к нему не притронется: ни к его цели, ни к его стремлению. Не посмеет осадить его амбиции и неусыпную жажду силы, потому что Наруто ему больше не нужен. Он мешал ему стать сильнее всю его жизнь, и Учиха был слеп. Занавес рушится. Иллюзия истончается. И никаких аплодисментов. Больше не будет жалости, тушующей преданности и бесполезных эмоций – никогда. Да будет так. Навеки. Небо над головой обычным порядком переходит в черноту, но вдали над горным плечом держится тусклый след солнца, огибает острую линию челюсти Первого, вырезанного на скалах. В этот день по возвращении домой Наруто обрушивается на него лавиной беспокойных вопросов. ✵ВОПРОС ПЕРВЫЙ✵ – Почему ты так долго? ✵ВОПРОС ВТОРОЙ✵ – Ты в порядке? Саске совершенно не хочется отвечать, не хочется говорить и видеть Удзумаки вообще, и взращённая в нём ненависть в один миг вспыхивает, заставляя Учиху гневаться на опекуна. Шиноби оборачивается резко, и в запале бросает самую страшную фразу: «Ты никогда не был моим отцом, чтобы допрашивать каждый день. Отвяжись уже». Слова его звучат как взрыв. Голос тёмный, пропитанный глубокой искренней злобой. Наруто застывает и смотрит на него с болью в глазах и знобящим разочарованием, нежный блеск, сотканный из облаков летнего неба, медленно истончается. Он не может вымолвить ни слова, и даёт этой фразе умереть своей смертью, наблюдая, как сутулая спина воспитанника скрывается за дверью.***
Небо покрыто поволокой блестящей шали: звёзды рассыпаны миллиардом крошечных песчинок, и все до одной смотрят на спящий мир вокруг. Саске не спится, и он стоит у окна: оно широко открыто – квадратный прохладный рот, размеренный вдохи сквозняка. Саске уверен – луна на небе та самая, что и в день смерти его клана. На самом деле луна сегодня та же, что и всегда. Впереди Учихи абсолютно неподвижно спит невысокий ухоженный дом доживающих свой век стариков. Уставившись на него, Саске снова бродит по сумрачным комнатам своего прошлого, Итачи отвечает на вопросы, сделанные из одного слова. Шиноби видит всё это так ясно. Похолодевшая неподвижная мать, обескровленный отец. Кровь на своих руках. Хладнокровный убийца в тени. Ужас ранившего разочарования: это его брат. Следующая ложь шевелится у Саске в голове, и он даёт ей выход: разлагающая его слабость не должна жить. Но почти сразу в голове всплывают дорогие сердцу воспоминания, непозволительная нежность затапливает нутро... Стоп. С жалостью покончено, забыл? Учиха резко хмурится и холодеет, решительно сжимает зубы. Он мыслит и стремится к цели, значит живёт. Жалость – это эмоция, основанная на человеческой слабости и привязанности, эмоция, непозволительная для шиноби высокого уровня. Эмоции призваны сохранить границы личности. Но ему не нужны оковы, он должен выйти за грань, стать выше этого мира и людских слабостей. Он придёт к власти над духом путём страданий и достигнет катарсиса. Это естественная часть его развития в направлении трагедии и распада. Разум заходит за черту. Отрешившись от себя, он получает взамен что-то более ценное. Расчёт простой: он избавится от обузы, тянущей его на дно, и вместе с тем пробудит Мангекьё Шаринган. Он убьёт Наруто. Тихие шаги по деревянным половицам. Ни одного скрипа. Наруто спит самым крепким сном: уставший после миссии, он вразвалку лежит на спине, голова склонена чуть вбок, руки раскинуты в разные стороны. Саске пытается не смотреть на него сейчас, такого расслабленного и умиротворённого, родного до мельчайшей черты, пытается не думать о том, что позорно пришел к нему – беззащитному и сонному – ночью, чтобы убить. Его руки действуют сами по себе: одним мощным рывком холодные пальцы смыкаются на чужой шее удавкой, удушающе сковывают под кадыком. Наруто распахивает заспанные глаза и в изумлении встречается с взглядом Саске: два алых пятна в ночи с угрожающим узором Шарингана. Учиха видит намерения опекуна наперёд, дрожащей от напряжения рукой нашаривает в кармане предусмотрительно захваченный кунай, замахивается – бьёт. Лезвие с влажным чавканьем вонзается в приподнятую руку, пригвоздив её за запястье к матрасу. Уши мгновенно простреливает хрипящим воплем, а на лицо брызжет горячее, тёмно-алое, почти чёрное. Точно как в ту ночь. Наруто, пока не понимая происходящего, отчаянно цепляется за жизнь. Он резко впивается рукой в сжатую ладонь воспитанника и с силой её оттягивает, однако давление Саске оказывается сильнее: сейчас он, напряжённый до последнего мускула и сосредоточивший в руке искрящуюся чакру, могущественнее самого Бога. Удзумаки хрипит, задыхаясь в агонии, всё ещё пытается втягивать воздух иссушенными губами. Беспорядочно пытается оттолкнуть слабеющей рукой, сердце у них одно на двоих, колотится как сумасшедшее, адреналин в крови скачет выше и выше. Всё заканчивается быстро. Всего пара секунд – и кисть его руки, обмякнув, тяжело падает на смятую простынь. Распахнутые глаза Наруто застывают в капкане, и он успокаивается, будто бы всё понимая. Усталая улыбка. Ослепительные глаза, плавятся. Саске гневается от бессилия, скрипит зубами и решительно отворачивается, чтобы не видеть лицо отца в момент смерти. Наруто успевает сделать последний судорожный вдох, прежде чем чувствует грубый, резкий нажим на кадык. В тихой комнате раздаётся оглушительно-громкий щелчок, и его болезненный крик теряется где-то посередине проломленного горла. Душа выходит сквозь приоткрытый рот. Экстаз тает. Теперь все беды, что были до этой минуты, кажутся Саске мелкими горестями в сравнении с нынешним ужасом. Здесь, в объятиях призванной смерти, он, как никогда, беспросветно одинок. Воспоминания кружатся в нём цветастым вихрем, он вдруг видит всё: своё детство и юность в разных оттенках, и в каждом образе, словно тень, стоит Наруто, сжимая его плечо уверенной доброй рукой. Его поддержка. Его единственное спасение. Его отец. Саске делает истерический вздох, а после дышит взахлёб, хватаясь пальцами за собственное горло, словно это его переломили минутой ранее. Давится паникой. Судорожно прикасается ладонью к щеке блондина, ещё помнящей вкус тепла, легонько хлопает по ней в глупой надежде пробудить, в после бьет резче, пока не приходится проехаться вдоль неё со всей силы: голова безжизненно кренится вбок подобно лопнувшему шарику на нитке. Очнись! Умоляю, очнись! И снова его глаза. Хочется выдавить их собственными руками, чтобы те лопнули, брызнув кровавым соком ему на лицо, лишь бы не смотрели на него так мягко, так смиренно и всепрощающе. Учиха хватается руками за голову, с силой сжав волосы у корней, сгибается пополам подобно раненному и мелко сотрясается в плечах, осознавая наконец, что натворил. Рыдания пробивают его волнами, вначале почти неслышные, а после всё громче, из всхлипов перерастая в скулёж, из них – в протяжное подвывание. Его распирают эмоции. Он дышит ими, самыми разными одновременно, осязает их на щеках и кончиках пальцев, дрожит от выжигающей страсти их яростного возмездия. Саске в отчаянии роняет голову на плечо Наруто, расслабленное и обмякшее, хватается за него трясущимися руками и давит, давит раскатистый взрыв бушующих чувств, и эта жалкая попытка умирает ещё в зачатке. Учиха не может думать, но где-то на подсознании осознаёт: больнее ему не было ещё никогда. Нет смысла бороться с человеком внутри себя. Что же ты сделал, Саске? Что ты сделал? Время останавливается. Удзумаки не откроет глаза наутро. Никто не потянется за миской дымящегося рамена. Потом раздастся истерический женский вопль. Женщина будет плакать, кто-то станет кричать, его погрузят на носилки и отнесут в морг. Через пару минут Саске, готовый вырвать из груди сердце, скажет фразу, которая дастся ему с большим трудом. Чтобы Вы понимали: ему придётся взвалить на себя десять громадных букв ещё в детстве, пронести на плечах до сих пор и вывалить этот десяток прямо на грудь Удзумаки Наруто. Слова будут тянуть его к полу, пока Учиха не упадёт, прогнувшись под их тяжестью. Они рассыплются рядом с блондином, большие и оглушительные. Самые искренние. ✵ДЕСЯТЬ ГРОМАДНЫХ БУКВ✵ ПРОСТИ МЕНЯ Саске ослеп. Совершенно ничего не видит: ни намёка на новую технику. Вместо глаз у него слёзы, вместо тела – ужас, вместо силы – боль. Боль – вся его жизнь. В голове, подобно вспышке света, взрывается и ослепляет ясностью внезапное осознание. Шрамы Удзумаки даже за несколько лет отдают привкусом крови, руки – сплошь рубцы и ожоги, а спина похожа на лоскутную ткань, жёсткую, огрубевшую с годами тренировок, покрытую сплетением мышц. Наруто всегда его понимал. Наруто и сам – боль. Пожалуйста. Постарайтесь не отводить глаз.
