Ты — моё небо

Тэхён уехал, даже не удостоив Чимина взглядом. Ни прощального слова, ни тени сожаления — только стук закрывающейся двери и тишина, звенящая в ушах больнее, чем самый громкий крик.

***

Поздний вечер. Мягкий свет фонарей расплывается в тумане, а парк кажется почти безжизненным, словно и сам скорбит вместе с ним. На одинокой скамейке сидит Чимин, сутулясь, словно под тяжестью невыносимой тоски. В руке — почти пустая бутылка соджу, а в глазах — слёзы, которые он больше не пытается скрыть. — Мелкий... засранец! — глухо выкрикивает он в темноту, голос срывается. — Ты ещё и меня винишь... будто я сам хотел всё разрушить... Из тени появляется знакомая фигура. Чонгук. Его глаза беспокойно сверкают, он торопливо приближается. — Хён? Ты пьёшь... на голодный желудок?! — голос тревожен, почти раздражён. — А тебе... какое дело? — устало отмахивается Чимин, язык чуть заплетается. — Какое... Да я волнуюсь, чёрт возьми! — резко отвечает младший, сжимая кулаки. — Садись, — устало вздыхает старший, слегка подвигаясь. — Хочешь — пей со мной. Не хочешь — тоже пей. — Ладно... — Чонгук колеблется, но садится рядом. — Только на один глоток. Но за одним глотком следуют ещё. Время размазывается, исчезает граница между «сейчас» и «тогда». Чимин, сбивчиво и горько, рассказывает о каждом моменте с Тэхёном — о прикосновениях, взглядах, недосказанностях. Голос дрожит, где-то срывается в смех, а потом — в беззвучный плач. Чонгук молчит, только иногда кивает. Иногда дотрагивается до плеча, будто хочет сказать: я здесь, я рядом, я держу тебя. Домой они добираются, спотыкаясь, но целыми. И будто бы в подтверждение их бегства от реальности, квартира встречает их ещё одной бутылкой — стоящей на кухонном столе, как последний соблазн. — Ещё... — бормочет Чимин, поднимаясь. — Может, хватит... — Чонгук уже тянется за бутылкой, но замирает. С резким щелчком он открывает пробку, и сразу же — в нос бьёт насыщенный запах: вишня, лимон и лёгкая мята. Аромат — почти невыносимо сладкий, словно напоминание о чём-то потерянном, прежнем... о чём-то, чего больше не будет. — Хён... — тихо говорит Чонгук, опуская бутылку. — Мы ведь... просто убегаем, да? Чимин не отвечает. Он смотрит в глаза младшего — покрасневшие, усталые, но полные тепла. Не осуждения, не жалости — а именно тепла. И в этот момент тишина между ними становится плотной, почти ощутимой. Медленно, неуверенно, Чимин касается его руки. А затем — лба. Чонгук отвечает тем же: прижимается, как будто ищет в этом контакте хоть какую-то опору. Они не говорят. Слова становятся лишними. Они просто сидят, склонившись друг к другу, позволяя своим душам касаться — как будто в этом сплетаются их чувства, боль, одиночество и то, что может быть чем-то большим. Под действием алкоголя тела разогреты, а сердца — обнажены. Но нет ни страсти, ни влечения — только бесконечная близость. Это не физическая любовь, а крик двух разбитых душ, нашедших временное утешение друг в друге. И в эту ночь, в тишине, они не касались тел — они касались внутреннего, самого хрупкого и настоящего.