Праздничные байки

      Буцума проиграл. Подчистую и абсолютно. У Сенджу, вообще, с азартными играми не сложилось. Он, конечно, знал, что у Таджимы восемь тузов на одну колоду, но чтобы это слепая гадина так искусно мухлевала, находясь в обществе игроков не самого мелкого ранга, Буцума видел впервые. Главное, никто не заметил!       Проиграл Буцума, конечно же, желание. На другое, вот уже который раз, блестящей фантазии иллюзиониста со стажем не хватает. Учиха и затребовал: составить ему компанию на рыбалке в конце месяца. Выгодно — и желание исполнить, и с поздравлением ко дню рождения не маяться, ибо поздравлять Буцуме хочется только вдовушку с почином мужа.       Вообще, ходить с Учихой куда-то, а тем более на реку, где рыба и камни, дело так скажем, небезопасное, ни один их поход не закончился благополучным исходом. Но, как старейшины настаивают, проиграл — пиздуй, денег в казне нет.       Утро выдалось на славу. Заводь тихая, течение реки в этом месте спокойное. Рыба ленивая, да разбалованная, сама на крючок просится. В кустах стрекочут кузнечики, в кронах деревьев чирикают птицы — всё, что входит в понятие мирная жизнь. И тишина-а-а. Божественная. Спокойная. Буцума порой ловит мысль, что от войн он предельно устал. Первое время, само собой, сопротивлялся, не мог понять, принять и простить сына. Упрямства-то хватит на весь клан. А тут мирный Таджима под боком каждое утро приветствует лыбой, которую, как и прежде, хочется свести с его рожи парой смачных оплеух. Ему, видать, тоже, раз продолжает лыбиться. Они ведь планировали бой, из которого намеренно не вышли бы живыми. Здоровье подводит. Подагра разыгралась. Тот, вон, ослеп под сраку лет. Ну, или имитирует. А тут сынки переростки: то-саны, мы заключили мир и строим общий забор вокруг селений. Любовь у нас. Платоническая. Буцуму тогда насилу откачали — всеми силами старался скончаться.       На другом берегу послышались голоса. Буцума подавил желание сигануть в засаду. Стоят, как на ладони, чуть макушки торчат из травы. В их юности так беспечно макушки торчали бы исключительно надетые на бамбук.       Среди листвы мелькнула белая голова. Не узнать порожденного собой отпрыска, Буцума не смог бы ни при каких обстоятельствах. Тобирама явно не по грибы пришёл — увлечённо зажимает кого-то в кущах, да так, что сенсорика отвалилась. Это ж надо не заметить стариков-вояк не только по чакре, а прямо стоящих на берегу. Бережно обнимает, целует, басовито нашёптывает нечленораздельные нежности. Наметились, слава всем Ками, внучата от младшенького, а то слухи о вреде голубого доспеха давно беспокоят старомодного отца. Буцума даже почувствовал себя неловко, ровно до момента, пока не менее мужская лапа, чуть меньше размером, зарылась в бесцветные волосы сыночка.       Таджима растянулся ухмылкой под навесом чёлки, прореженной нитями седины. В сей лыбе Буцума весьма явно углядел нотки можжевельника, мечтательности и дрянных воспоминаний. Хитрая учишья харя в морщинах актуального выражения нихрена не утратила — разговор зреет давно, особливо после некоторых неудобных обстоятельств между младшими сыновьями. Тобирама пырнул Изуну в брюхо. Очевидно, пришло время разобраться кто в кого, чем и за что тыкал. Мир подписан кровью Учихи, но, как ни странно, Таджима не отреагировал, и сдаётся Буцуме, стребовать недостающее он намерен именно с него.       Вообще, детки у них выдались на зависть долбоёбами. Где кровная вражда? Где месть за павших? Всю войну исковеркали, идиоты малолетние. Будто до них никто не догадался мир заключить. Заключали — так, чтобы не беспокоить правительство страны и другие кланы, но на показ-то зачем?       Никакого здоровья не хватит столько доводов приводить против, а тут ещё и слухи о прочной связи между младшими гуляют по строящейся деревеньке. С того момента, как Мадара принёс Изуну едва живым, а Хаширама пришёл на следующий день против воли отца, старейшин и здравого смысла. И выходил бедолагу. А потом белый чужак таскал Изуну на себе — помыться, погулять, кормил почти с ладоней, не раз укушен был, и втихаря рассуждали, чья рука и что придерживала, когда раненному требовалось по маленькому. Под себя — Изуне ни честь, ни статус не позволили. С тех пор их поодиночке не видели.       Буцума покосился на Таджиму. Молчит падла. Знал же гадина красноглазая, специально привёл развеять надежды на статус дедушки. Как говорится, лучше раз увидеть, чем гендзюцу. Буцума бы плюнул, бросил удочку и надавал Тобираме прямо по голой заднице в той позе, в которой застал бы. Глядишь, и мозг бы на место вернулся. Но поддаваться эмоциям, когда закадычный враг так спокоен и терпелив — заочно проиграть ему бой толерантности отца к выбору сына. Потому Буцума лишь сжал челюсти до хруста в шее и продолжил рыбачить.       Тем временем события на соседнем берегу приняли далеко не дружеский поворот. Одежда разлетелась под натиском страсти, кусты беспорядочно зашелестели.       А птички чирикают, заводь тихая-тихая. Солнце бьётся о мерное течение на мелкие осколки, слепит.       Таджима протяжно вздохнул и нарушил молчание:       — Говорят — это наследственное.       — Жопу подставлять?       — Неправильные дырки трахать.       Слишком явно по выражению лица Буцумы протопталась его юность. Таджима, естественно, заметил, тварь слепая, ухмыльнулся. Буцума предпочёл бы думать, что случившееся тогда лишь нелепая фантазия гормонов, но, как не отрицай — шаринган докажет обратное.       — Помнишь, нам было по восемнадцать...       — Нет, не помню! — резко оборвал Буцума, да так, что удочка задёргалась в предсмертных конвульсиях.       — Жаркий август, пляж, река…       — Заткнись! Это совсем другое!       — А-а-ах! — раздалось в тишине полуденной рыбалки.       Отцы замерли на миг, застряв глазами в кущах, что дёргаться начали в определённом ритме. Спокойствие вспыхнуло ярким дыханием вперемежку со стонами и глухим грудным почти сердечным ритмом рядом с белёсым ежом, торчащим поверх листвы.       — Весь в тебя, — забурчал Буцума. — Орёт, не затыкается.       — Столько лет, а подробности помнишь.       — А тебе лучше заткнуться.       Крики смолкли. Тобирама, вскрасневшийся от усилий, вышел на берег, и вдруг получил обширный инфаркт на оба предсердия и оба желудочка, когда на другом берегу узрел отца с удочкой в руках, косплеящего статуэтку во славу ками. О явном содержании его взгляда догадается и дурак, а Тобирама мальчик умный. Он почти наяву почувствовал, как отец мыслью делает ему сеппуку. Таджима коротко махнул ладонью. Немая сцена продолжалась бы до скончания веков, но сзади напрыгнул такой же голый Изуна, и оба развратника рухнули в воду.       Некоторое время Буцума кипятил взглядом реку, чтобы опозоривший его отпрыск сварился живьём вместе с напарником по любовным утехам. Беда только в том, что владельца катона сварить не просто.       — То-сан! — радостно помахал рукой Изуна. — Водичка тёплая, ныряй.       Таджима добро улыбнулся, помахал в ответ. Буцума сглотнул. Тяжело принять выбор сына. С годами он понял, что важно для мужчины — друг, женщина рядом верная и надёжная, как скала, и дети — сыновья-отрада. Тобирама вот такой у него. Правильный или нет, ему не судить, потому что Таджима стоит рядом, как живое напоминание тяжёлых решений молодости. Да и кто скажет, что Тобирама — не мужчина? В жизни каждого родителя наступает момент, когда ребёнок приводит в дом выбранную им половинку, но перед этим, очевидно, Учиха решил ненавязчиво сообщить Буцуме, кого в дом приведёт Тобирама. Чтобы потом не откачивать слабого на сердце старичка.       — Тобирама!       Тобирама медленно повернулся, затаил дыхание и, плавясь со стыда, поднял на отца честные глаза.       — Забирай своего Учиху и марш отсюда! Всю рыбу распугали!