Полет сокола

Море мягко плескалось о причал. Тянущий к берегу бриз приносил запах соли, свежести и чего-то огромного, лежавшего за пределами воображения человека. Словно ворота в другой мир, где не действовали знакомые каждому с детства понятия Яви, Прави и Нави... Горели факелы, заливая весь причал ярким, почти дневным светом. В их праздничном сиянии был хорошо виден кусок моря с пробегающей по волнам мелкой зыбью. В ней отражались отблески огней, убегали вдаль и пропадали впереди, в непроглядно-огромной черноте. А у причала стояла на якоре ладья, выкрашенная алыми и золотыми полосами, и на парусе ее был вышит золотой лев. Оставив коней поодаль, князь Ростислав и его свита стояли на причале, встречая гостей из Благословенной Богами Агайи. Усилием воли князь принял радушный вид, хотя его мысли все еще витали далеко отсюда, в лесу, где ему явилось видение прекрасной неизвестной девушки. Но ведь агайцы не виноваты, явившись не вовремя, к тому же они - гости, прибывшие к празднику, и их следовало принять как подобает. Жаль, что при них будет не до поисков девушки, похожей на Богиню Весны... По дороге к морю дружинники, заметив, что князь невесел, старались развеселить его и развлекались сами, высказывая самые невероятные предположения о приезде неожиданных гостей. - Не иначе, приехали поглядеть, какие стены мы отстроили! Пусть любуются, пусть знают, за что так зовется Белгород Приморский, - первым подал пример подчиненным сотник Ярец. - Да нет, они прослышали, как весело мы встречаем весну, и приехали поглядеть! У них таких хороводов водить не умеют, - тут же отозвался кто-то. - Или унюхали через море запах здешних блинов. - А я говорю: спутали берега агайцы! Их плохо учили в школе, они думают, что оба берега Полуденного моря принадлежат им, - криво усмехнулся воевода Улеб, сын старшего боярина Вышеслава. - Сейчас объявят: жалуем, мол, тебя, светлый князь Ростислав Будимирич, званием царского наместника в собственном княжестве, и золотой цепью на шею впридачу! При этих словах иные кмети, уже не скрываясь, расхохотались, так что кони под седлом вскидывались, испуганно прядая ушами. Они знали своего князя, а он знал их, и теперь тоже усмехнулся, хоть и более сдержанно. Сквозь общий хохот донесся голос десятника Волосожара, самого отчаянного и в бою, и в веселье: - Лучше бы нам и не слышать от них таких предложений! Показать бы им сразу: мол, гости дорогие, я вас люблю и уважаю, беру за хвост и провожаю! Только прикажи, княже, за нами дело не станет. Под новый дружный громовой хохот Волосожар подъехал ближе к хасинке-воительнице Куаре, которая в сегодняшней охоте показала себя не хуже мужчин. Если соплеменники знали ее давно, то приморян, говоря по правде, удивляла девица, что не хуже любого кметя скакала на коне и стреляла из лука, не говоря уж о мастерском владении саблей. Поначалу гордая воительница готова была вызвать кого угодно на поединок, пока Эреджиб Черный Беркут не поговорил наедине с названой сестрой; после этого она заметно смирилась. А Волосожар с того дня, как потерпел от горянки поражение, стал ходить за ней хвостом, хотя Куару ничуть не привлекали его ухаживания. Вот и сейчас она проехали мимо, обогнав его, и обернулась, блеснув в темноте белыми зубами: - Ты не первый, кто потерял шлем в поединке со мной. Легко потерять - вернуть трудно, - проговорила она с гортанным горским выговором. Рыжеволосый десятник завертелся волчком на своем соловом коне, от огорчения враз забыв все шутки. Но тут как раз дорога пошла под уклон, спускаясь к морю, и все сразу притихли. Приморянская вольница, отчаянные рубаки и зубоскалы, с самим князем державшиеся запросто, когда надо, умели вести себя вполне чинно и церемонно. Агайская ладья называлась "Южная красавица", и ее вид вполне отвечал этому названию. Сразу понятно было, что на ней прибыли не простые люди. Как только спустили сходни, по ним сошел на берег в сопровождении нескольких писцов и слуг изысканно одетый мужчина. Несмотря на некоторую бледность, не то от волнения, не то после путешествия по морю, он держался горделиво. При виде завитых и надушенных каштановых локонов посла, его начисто выбритого лица некоторые из приморян не могли сдержать усмешки, кое-кто даже быстро оглянулся - посмотреть, не отвязался ли конь. - Наместник Гермонасса, благородный Леонид Аргирид, с государственным визитом к архонту Приморскому! - произнес один из сопровождающих посла. Тот вежливо кивнул, найдя взглядом Ростислава. Молодой князь озорно подумал: даже к лучшему, что он приехал встречать агайца, как был, прямо с лова, в одежде из кожи, пахнущий дымом и пылью. Не дело состязаться с этим агайским вельможей на его поле. Впрочем, протянув ему руку, Ростислав убедился, что ладонь у посла твердая, а хватка его изящных пальцев неожиданно цепкая. Князь приветливо улыбнулся. В ближайшие дни ему предстояло важное и непростое дело, это поможет отвлечься от таинственного видения... - Ты прибыл как раз вовремя, господин посол! У нас нынче праздник Весеннего Равноденствия, и ты увидишь, как мы принимаем желанных гостей. Улыбка посла была не менее благодушной. - Я уверен, что мы сможем заключить новый союзнический договор, для чего меня послал царь Константин Третий и его двор. - Договор мы заключим, - кивнул Ростислав. - Но сперва мы должны узнать друг друга получше. У нас говорится: друг узнается в битве и на пиру. Битв, чтобы сразиться вместе бок о бок, сейчас не обещаю, зато пиров ныне хватит на все Приморье! По знаку князя, привели оседланного серого в яблоках коня. - Ветерок теперь твой, - сказал агайцу Ростислав. - Езди на нем, пока будешь в Приморье, а понравится - можешь и с собой увезти. Пусть и в Агайе разведется порода наших коней. - Такой конь годится и для царской конюшни, - принимая подарок, Аргирид искоса, но внимательно наблюдал за приморским князем: намекает ли на что-то, говоря о приморских конях на полях Агайи, или вправду говорит, что думает? Следовало отдать должное, наездником Аргирид оказался отличным. Даже самые недоверчивые приморяне заметно оттаяли, увидев, как ловко он взлетел в седло, будто дикий кот по стволу дерева. Рядом с гораздо большим трудом взбирались на лошадей его спутники. Впрочем, посол тут же спешился и вернулся к ладье, протянув руку кому-то, спускавшемуся с борта. Когда они вошли в круг света, стало видно, что Аргирид ведет за руку женщину. Невысокого роста, но удивительно красиво сложенную, с тонкой талией и высокой грудью. Легкий хитон из красного и голубого шелка и такое же покрывало нисколько не скрывали даже при свете факелов ее мягкого и вместе с тем женственного очарования. - Моя хорошая подруга, госпожа Феофано, любезно пожелала повидать страну, где живут такие доблестные и непобедимые воины, как твоя милость, - представил женщину Леонид Аргирид, довольно сносно обращаясь к приморянам на их языке. Красавица, похоже, не поняла чужой речи, но, уловив, что говорят о ней, откинула покрывало, открыв великолепные черные волосы, лицо цвета лепестков яблони и сверкающие, точно южные звезды, темные глаза. Уяснив из намеренной обмолвки Аргирида, что гостья не является его женой или постоянной подругой, княжеские дружинники глядели на нее, уже не скрывая своего восхищения. Только сам Ростислав, хоть и не мог не заметить ее красоты, поглядел поверх головы приезжей и мысленно вздохнул: "Не она..." Агайянка была прекрасна, но не могла вытеснить белокурых волос и ясных глаз лесного видения. - Приветствую твою красоту на Приморской земле, госпожа Феофано, - учтиво произнес князь, сделав знак привести для женщины одну из присланных из города коней. К его удивлению, нежная красавица, которой, казалось, больше подошло бы всю жизнь путешествовать лишь в носилках, оказалась также хорошей наездницей. Освоилась на лошади сразу, даже помощь Аргирида, подсадившего ее в седло, выглядела скорее знаком внимания. Устроившись в седле, она оглянулась на приморского князя, как бы проверяя, по душе ли ему ее ловкость и смелость. В ее темных глазах отражались огненные языки факелов. Лукаво усмехнувшись, она проговорила нараспев строки величайшего из поэтов своей родины: "Сядь и поведай мне имя величеством дивного мужа: Кто сей, пред ратью ахейскою, муж и великий и мощный? Выше его головой меж ахеями есть и другие, Но толико прекрасного очи мои не видали, Ни толико почтенного: мужу царю он подобен!"* - Феофано - не только прекраснейшая женщина в Агайском царстве, но и одна из самых образованных, - пояснил Аргирид. - Даже знатные люди охотно посещают ее дом ради общения с ней и мудрого совета из ее прекрасных уст. - У нас тоже ценят советы мудрых женщин, - согласился князь, и тут же добавил по-агайски: "Нет, осуждать невозможно, что Трои сыны и ахейцы Брань за такую жену и беды столь долгие терпят: Истинно, вечным богиням она красотою подобна!"** Света факелов было вполне достаточно, чтобы увидеть округлившиеся от изумления глаза агайского посла. Похоже было, что вряд ли ему когда-нибудь случалось настолько сильно удивляться, как в эту минуту. Не ожидал, чтобы варвар-приморянин, хотя бы и князь, знал их язык и читал их поэтов! Среди приморян лишь немногие настолько хорошо знали агайскую речь, чтобы понять, о чем шла речь, но все же поняли, что их князь сумел сильно удивить приезжих, и теперь были исполнены гордости. Помолчав немного, Леонид Аргирид склонил голову перед Ростиславом. - Я буду рад узнать тебя лучше, князь приморянский, - проговорил он с чувством. И они поехали дальше, по направлению к городу. Вот уже пять дней провели агайцы в Белгороде Приморском. Вроде бы, видели и слышали достаточно, чтобы Леониду Аргириду принять решение и отчитаться перед пославшими его. Но посол медлил, ему трудно было разобраться, что думать о беспокойных и непредсказуемых северных соседях. Как коршун, кружащий над мышиной норкой, жадно ловил каждое слово князя Ростислава и его приближенных, чтобы понять их истинные намерения. Самым удивительным было, что приморяне словно бы и не скрывали от агайцев ничего. В первое же утро, едва Аргирид со спутниками отдохнули после морского плавания, сам князь с гордостью показал ему восстановленные городские стены. Сразу видно было, где они сложены заново: чистый белый камень ослепительно сиял в лучах утреннего солнца. Оценил агайец и само расположение города: хорошо построен, в удобном месте. Если его защитники не предадут и не зазеваются, не страшно нападение ни с моря, ни с тыла. Все это ему было позволено увидеть и оценить. Попробовал бы какой-нибудь иностранец так изучать любую из агайских крепостей! Но сложнее городских стен было разглядеть людские души. Как бы узнать, доволен ли честолюбивый приморский князь завоеванным уделом? Не захочет ли со своим буйным войском попытать счастья на том берегу, в землях Агайского царства? Аргириду не приходилось учиться входить в доверие, он давно освоил это искусство, иначе бы и не добился сколько-нибудь значительного положения. Но в общении с Ростиславом все дипломатические ухищрения отчего-то теряли силу. Он, казалось, охотно отвечал на самые каверзные вопросы, так открыто и чистосердечно, словно перед ним был один из его приморянских друзей, а не посол чужой державы. Так что Аргириду приходилось лишь удивляться: вправду ли молодой князь так легкомыслен и самоуверен, или это новая форма обмана, за которой неизвестно что кроется? И все-таки, несмотря на всю дипломатическую опытность, временами он почти готов был доверять Ростиславу, забыть осторожность и с чистым сердцем вместе с приморянами праздновать приход весны, как настоящий друг. Праздничные весенние гулянья и так порой затягивались на целую седьмицу, а тут еще к приезду гостей приморяне постарались показать все, на что способны. Днем агайцы осматривали город и окрестности, ездили на ловы с князем и его дружинниками, смотрели воинские состязания. Прекрасная Феофано охотно разделяла общество мужчин, и там, где она была, множество взоров оборачивалось к ней. Вечерами она царила в пиршественной зале княжьего терема, развлекая собравшихся не только своей красотой, но и остроумной беседой, конечно, для тех, кто говорил по-агайски. Однако она не только рассказывала желающим о древних легендах своей родины и о нынешней ее истории и обычаях, но и живо стремилась узнать новое о крае, куда приехала в гости. Если Аргирид, как полагалось мужчине, интересовался больше войной и политикой, то Феофано интересно было все: узоры вышивки на рубашках или резные наличники на окнах. Правда, все отметили, что свое любопытство она проявляла в основном в присутствии Ростислава; но ведь он мог говорить с красавицей на ее языке. Увидев на противоположном от княжеского двора берегу Светлицы деревянное строение в виде огромной птицы, сидевшей со сложенными резными крыльями, с грозным крючковатым клювом, и искусно выточенными из золотистого янтаря глазами, Феофано даже захлопала в ладоши от удивления. - Что это за фигура? Дивная работа; я вижу, ваши мастера великолепно вырезали каждое перо птицы, чтобы была как живая. Но почему я вижу в ее боку дверь, а в голове отверстие? Ростислав тихо рассмеялся над ее недоумением. - Это же баня! Ее всегда ставят поодаль от жилья, чтобы Банник не вредил людям. Когда ее топят, в это отверстие выходит дым. Подожди, госпожа, сегодня прикажу ее истопить, и ты увидишь сама. Тонкие, в виде черных стрелок брови агайянки высоко взлетели. - Баня? Как удивительно... Но почему именно в виде птицы? Зачем возводить такую сложную постройку? - Это сокол, древний знак князей Родославичей, - охотно стал объяснять Ростислав. - В его облике мы почитаем нашего пращура, покровительству которого поручены от рождения. В банях ведь не только моются. В них женщины рожают детей, чтобы сразу входили в род. А в древние времена у нас водилось - да и сейчас кое-где встречается, где род не расселяется, держится вместе, - что мальчишки при посвящении в мужчины должны были войти в чрево родового символа, чтобы выйти обратно уже взрослыми. А взрослые обновляют таким образом связь с духом рода. Мы, приморяне, хоть и отселенцы, собраны с бору по сосенке, но стародавние обычаи помним. Феофано внимательно выслушала, затем проговорила: - Расскажи мне еще о ваших обычаях, светлый князь. Они помогают нам лучше понять друг друга. Если верить древним агайским историкам, у наших предков тоже был раньше обычай посвящения в мужчины и другие странные порядки, теперь считающиеся варварскими. Мы просто ушли вперед, но это не мешает нам протянуть руку другим народам. С этими словами она сама протянула руку князю. А тот, на мгновение коснувшись пахнущих нарциссом пальчиков агайянки, пообещал себе не возражать женщине, да еще гостье, насчет путей развития различных народов. Но все-таки Феофано не теряла надежды в успех своей миссии. А вот ее спутнику, наместнику Гермонасса, приходилось куда сложнее. Никак ему не удавалось поговорить с приморским князем наедине, навести его на более откровенную беседу, чем обычно. Наконец, Ростислав, видно, и сам понял, чего ищет агайец, и однажды на конной прогулке подальше от города велел сопровождавшим их кметям держаться подальше. Теперь князь и его гость поехали бок о бок небыстрой рысью, никуда не спеша. Серый в яблоках Ветерок уверенно держался рядом с рыжим Огоньком, а тот время от времени поворачивал голову, грозя укусить - не привык, чтобы кто-то смел идти наравне с ним, княжьим конем. - Хороша Приморская земля, нет красивей ее, особенно по весне! - с чувством проговорил Ростислав, заметив, как с пригорка, расцветающего красными маками, вспорхнула стая стрепетов. Аргирид взглянул на него из-под ресниц. Ну что ж, вот и повод для откровенного разговора... - Вправду ли ты доволен, княже, тем, что имеешь? - обратился он к князю на его родном языке. - Ведь твой отец был старшим из братьев, и ты мог бы унаследовать удел гораздо больше и богаче этого. Не чувствуешь ли себя обойденным судьбой? Ростислав встряхнул головой, так что светлые волосы выбились из-под синей с золотой шелковой головной повязки, подаренной агайцами на днях. - Есть у нас басня про человека, которому досталась от Богов злосчастная Недоля: за какое дело не возьмись - ни в чем не везет. Так он свою Недолю ухватил однажды за шиворот, свернул в бараний рог, да и высек вожжами, и заставил с того дня работать лучше иной счастливой Доли! Вот и я так же. В чем меня родичи обошли, то я себе вернул, хоть и против их воли. И снова Леонида Аргирида раздирали противоречивые чувства: одна половина невольно чувствовала уважение к приморскому князю, так легко говорившему о своих успехах. Вторая не могла сдержать сомнений: очень уж многозначительно можно было истолковать его слова... - Мне поручено передать тебе, княже, - проговорил вкрадчивым шепотом, - Агайя поддержит тебя, если надумаешь вернуть себе отцовский престол. Нам известно, что не все поддерживают твоих родичей. Старший твой дядя, Келагаст Всеволодич, великий князь ясногорский, как доводилось слышать, скуп и жаден не в меру, даже его воины далеко не все станут на его защиту, если кто захочет его изгнать... Да и у Градислава Всеволодича, князя червлянского, врагов немало, а тебя в его владениях хорошо помнят... Ростислав обернулся с таким лицом, что агайский посол сразу прикусил язык. Направил коня прямо на него, так что тому пришлось попятить своего. - Все-то вам известно, - усмехнулся он, усилием воли сдерживая гнев. - Но я не хочу новых распрей между родичами. Князь Градислав Всеволодич, верно, и так думает, что это я причинил ему огорчения, но тогда я просто возвращал свое, а не зарился на чужое. И ведь меня все-таки признали князем приморским, зачем же я сделаю им зло? Подождав, пока князь успокоится после гневной отповеди, агайец осведомился уже осторожнее: - А ты точно ли уверен в своих родственниках? Не захотят ли они изгнать тебя из Приморья? - О том не думаю, и не боюсь никого, - беззаботно отозвался Ростислав. - Они знают: я просто так им не уступлю. Буду сопротивляться, а Белгород Приморский взять нелегко, - он оглянулся туда, где вдалеке белела городская стена. - К тому же, все знают, что я смогу охранять Приморское княжество лучше, чем мой двоюродный брат Борис Градиславич или еще кто из князей. Так что лучше нам жить в мире. - И ты не хотел бы править другим княжеством, большим, богатым, издавна процветающим? - агайец даже задержал дыхание: вот теперь был задан главный вопрос! На этот раз Ростислав не разозлился. Поглядел в глаза послу открытым взглядом: - Нет, не хотел бы. Приморяне привыкли ко мне, и я люблю этот край, не то, что другие князья. А что я буду делать с лишними владениями? Жадный человек жалок. Кто пытается съесть больше, чем осилит, выглядит мерзко, и осмеивается всеми. Кто хочет получить много женщин, не создаст семьи ни с одной, и к старости останется одиноким. А тот, кто непомерно расширяет свою власть, считается великим властелином? Для меня в этом нет чести. И снова Леонид Аргирид на мгновение позавидовал приморскому князю, который мог себе позволить не опасаться никого, не поддаваться ни обиде, ни жадности, был всецело уверен в своей силе и преданности своих людей. Неудивительно, что они его любили. На мгновение кольнуло острое желание отказаться от своей службы в Агайе, примкнуть к Ростиславу, добиться его дружбы и не искать подвоха. Но въевшаяся с юности привычка не доверять никому снова одержала верх. - Благодарю тебя за честный ответ, княже, - агайец почтительно склонил голову. - Вернувшись домой, я скажу: князь Ростислав Приморский - не только храбрый воин, но также честный муж и надежный союзник, которому Царство может доверять без опаски. Я понимаю людей, что следуют за тобой. Вот даже дикие хасы, покоренные тобой, стали твоими друзьями. - Я принял их как друзей, и они стали мне друзьями, - объяснил Ростислав. - Видишь ли: в древности, когда каждый род жил сам по себе, люди верили, что, стоит выйти за околицу - начнутся уже чужие земли, и, быть может, вражеские. Тогда думали, что, если долго идти все в одну сторону, никуда не сворачивая, рано или поздно придешь прямиком на тот свет. И на людей других племен косились при встрече: а точно ли это такие же люди, не нечисть ли какая, человеком притворяющаяся, под какими Богами ходят? Те времена давно прошли, каждый знает теперь и другие народы, помимо своего, а все же не совсем забылось. Мы вот, приморяне - племя новое: предки местных жителей сюда переселились из разных родов, а другие вовсе пришлые, как я. Так про нас в старых землях тоже шепчутся: мол, приморяне - "при Моране". На самый край света забрались, за которым и земли нет - куда это годится? - князь осадил коня на вершине холм, показал собеседнику на синеющую далеко впереди полоску моря. - Ну а нам, если так, старых опасений держаться незачем. Для нас не важно, где человек родился, главное, чтобы был не трус и заслуживал доверия. Если бы ты задержался у нас подольше, тоже стал бы приморянином не хуже любого из моих! - князь положил руку на плечо Аргириду. Тот побледнел, будто услышал не выражение дружбы, а смертельное оскорбление. Неужто этот приблудный варварский князь подслушал его самые сокровенные мысли, которые гнал от самого себя, да еще смеет высказывать их ему? Недавняя симпатия к Ростиславу исчезла без следа, ей на смену хлынула едкая волна черной ненависти. Но ответил Аргирид мягко, с сожалением: - Увы... Я обязан как можно скорее отплыть домой, доложить об успехе своего поручения. Да и злоупотреблять твоим гостеприимством не годится... Быть может, когда-нибудь потом... - Пусть так. Вот завтра устроим вам прощальный пир - и отплывайте с попутным ветром, - пожелал ему Ростислав. На этом окончился разговор. Но, видно, что-то из него все-таки уловили ехавшие позади дружинники, потому что после поездки, на конюшне, Эреджиб Черный Беркут попросил князя задержаться. Спросил просто, как подобало союзнику: - Чего хотел от тебя этот надушенный павлин? О чем был такой долгий разговор? - Охотился за моей душой, пытался ее понять, как его учили, - Ростислав улыбнулся ненависти, звучавшей в интонациях непримиримого горца. Тот и в самом деле грозно нахмурился. - Будь моя воля, я бы ни на волос не доверял этому "охотнику за душами", да и его спутникам, кстати, тоже. - Перестань, Эреджиб. По мне, благородный Аргирид не так уж плох, и, будь у нас побольше времени, я сделал бы из него настоящего воина. Жаль смотреть, когда человека довели до того, что он не верит ни единому слову. Но, по крайней мере, нас агайцам не в чем будет упрекнуть, когда вернутся домой. - Будь осторожней с этим Аргиридом, - снова посоветовал вождь хасов. Но князь лишь отмахнулся. - Чего мне опасаться? Не зверь же он, чтобы вцепиться мне в горло. Горец недоверчиво покачал головой. - Человек бывает опаснее зверя. И я, и многие твои воины успокоятся, только когда агайская ладья уйдет подальше в море. - Остался всего один день, и конец вашим тревогам! Хотя о красоте госпожи Феофано, пожалуй, будут вздыхать многие кмети, - при этих словах князь сам подавил вздох, но не об агайянке: приезд послов отвлек его от воспоминаний о лесном видении, но вовсе не оттеснил его. Стальные глаза хаса блеснули презрением. - Эта женщина нарочно смущает воинов, красуется перед ними днем и вечером, так что они делаются похожи на слюнявых щенков! Сегодня двое моих парней подрались, споря, кто первым поднесет ей скамейку, когда ей вздумалось выйти в сад. Я лишил обоих пояса на месяц. Она обещала на прощальном пиру показать нечто особенное, мне сказал воевода Улеб. - Это был бы досадный случай, если бы она захотела остаться подольше. Но она уедет через день, так что нам не о чем беспокоиться. Пусть покажет напоследок, на что она способна. На то ей и заплатили, чтобы согласилась приехать к "отсталым варварам". - Так она... - "Подруга разных" - по-агайски то и другое слово звучат одинаково: "гетера". Ее хорошо учили, чтобы могла не только угождать мужчинам, но и развлекать их. Но это не страшно: ведь она скоро вернется туда, где таких, как она, ценят зрелые мужи, а не "слюнявые щенки". Впрочем, меня не волнуют обычаи агайцев. Дружба с ними может быть полезна. Соседа всегда лучше иметь другом, а не врагом. * Гомер, "Илиада". ** Гомер, "Илиада".