Полет сокола

На прощальный пир собрался весь Белгород Приморский вместе с лежащими поблизости весями. Еще на рассвете княжеские гонцы оповестили всех, приглашая в город - встретить весну, проводить дорогих гостей. И теперь приморяне в самых нарядных одеждах рекой текли к княжьему двору - кто пешком, иные, побогаче - на лошади, а живущие подальше - на телегах. Только старики и дети, да еще больные, оставались дома, а из прочих никто в этот день не усидел спокойно. Двери княжеского терема отворили настежь, во двор, где тоже составлены были столы из уложенных на козлы досок, для тех, кто не мог разместиться в зале. Было по-весеннему тепло и ясно, а праздник - и под открытым небом праздник. Вот уже на столах стоят заздравные чаши, вносятся на деревянных подносах румяные свежеиспеченные хлебы, медовые караваи и пряники. Здесь и мясо всех видов и приготовлений, и еще больше - рыбы, еще прошлой ночью плескавшейся в море или в Светлице. Каждый найдет себе угощение на свой вкус! Приморье - обильный край, не скудеющий земными благами. Гуляй же, приморская вольница! Нет на свете князя щедрее и гостеприимнее Ростислава, никто и среди более богатых князей не собирал столько народу за своим столом. Неудивительно, что первую чашу на пиру все подняли за долгую жизнь и процветание их радушного хозяина. От громогласных здравиц и прочих пожеланий, раздающихся под крышей и на открытом воздухе, можно было оглохнуть. Сам князь Ростислав сидел во главе стола со счастливым и гордым видом. Золотистые волосы ниспадали из-под шелковой агайской повязки, рубашка из тончайшего льна была богато вышита знаками солнца и громового колеса, летящими птицами и волнами - символом приморянского племени. Пояс турьей кожи, перехвативший талию, был украшен золотыми бляшками. Высокое резное кресло, в котором сидел князь, все устилала длинная и широкая алая мантия - подарок отъезжающих назавтра агайских послов. В самом начале пира Леонид Аргирид прилюдно передал ее Ростиславу, приглашая всех полюбоваться роскошной вещью. Но князь лишь на мгновение надел мантию, весь окутавшись алыми складками, а потом повесил ее на кресло. - Благодарю тебя, благородный посол, но эта вещь слишком хороша для застолья. Вот в бою была бы кстати: на красном незаметна кровь, - весело ответил он, в свою очередь передав послу золотую чашу, из которой тот только что пил. Всем своим видом выражая признательность за ответный дар, Аргирид при этих словах так и впился взглядом в лицо Ростислава: что это - мимоходом брошенная застольная шутка или наконец-то высказанное намерение самозваного приморского князя? Как это получилось, что он, Леонид Аргирид, не глупейший из агайских вельмож, так и не смог разгадать противника? Может, проклятый приморянин владеет колдовством, затмевающим разум? Скорее всего так, ведь внушил же ему накануне мысли, неуместные для царского посла, исполняющего свой долг! Отведя взгляд от князя, Аргирид внимательно оглядел собравшихся вокруг, за главным столом. Вот они - лучшие люди Приморского княжества, а он за прошедшие дни так и не сумел найти подход ни к кому из них. Среди них мало пожилых и всего два седобородых старца - бояре Вышеслав и Твердила, те, что два года назад не пожалели своих богатств ради рискованного дела - возвести Ростислава на приморский престол. Теперь оба старика сидели рядом с князем, по правую руку. Большинство же присутствующих были куда моложе - воины, проделавшие с князем Ростиславом весь путь, делившие вместе и изгнание, и победу, и коренные приморяне, выдвинувшиеся уже здесь. По левую руку от князя возвышалась могучая фигура Эреджиба Черного Беркута, также принарядившегося сегодня, как и его воины. В длинном черном с золотыми пуговицами шерстяном кафтане, украшенном алыми вставками, горец смотрелся равным среди приморянских бояр. На нем взгляд Аргирида задержался подольше, и новая волна ненависти охватила агайца. "Этих-то он чем приворожил? - думал посол о Ростиславе и горцах. - Ведь сам же недавно воевал с другими родами хасов, и принудил их платить дань. Одно разбойничье племя усмирил, другое с собой за стол сажает... А что если все не так?! Кто знает, может, они давно сговорились за нашей спиной нанести удар? Будь здесь и вправду всего сто пятьдесят воинов-хасов, их вожак не красовался бы рядом с князем, как равный. Наверняка это они для вида, а в нарочный час с гор спустятся и остальные шайки..." Убедив себя, что так и есть, Аргирид мысленно порадовался, что вовремя разгадал коварные замыслы приморского князя, не поддался притяжению, что так влияло на других. Одно он уяснил за эти дни точно: Ростислав больше, чем это возможно для других правителей, был не только главой своего княжества, но и душой всего этого пестрого сборища, что сейчас охотно пировало за его столом, но так же охотно по приказу князя могло бы взяться за меч. Если бы его не стало, агайским городам стало бы некого опасаться, Приморье вновь сделалось бы слабым. Сидя напротив князя, Аргирид видел Феофано - она оживленно беседовала по-агайски с боярином Вышеславом и его сыном Улебом, знавшими этот язык. Разговор зашел о сходстве Скотьего Бога Велеса, которого часто изображали с бычьей головой, с древним легендарным быкоголовым Минотавром. Красавица сама указала на видимое сходство, а затем поспешила опровергнуть только что высказанное предположение: - И все же, вряд ли такому сходству, сугубо внешнему, следует придавать большое значение! У многих народов в древности было принято представлять Богов со звериными головами и другими частями тела, чтобы подчеркнуть те или иные их качества и склонности. Будь в самом деле у Велеса бычья голова, ему пришлось бы носить кольцо в носу. Но, кажется, приморянам ее шутка не пришлась по душе. Боярин Вышеслав хмурил седые брови: до чего распоясались эти агайцы, ничего святого для них не осталось! Старик знал, что ни один, даже самый беспутный приморянин, или человек другого близкого по крови племени, не осмелится смеяться над Богами. И не из страха, что разгневаются, а просто не придет такое в голову, как не придет, даже спьяну, подпалить подол родной матери, схватить за бороду почтенного старца. Это нужно уж вовсе забыть все обычаи. Агайцы, мнящие себя самым развитым народом, выродились, впали в детство, и лучше бы Ростиславу не связываться с ними вовсе... Но когда сидевший рядом Улеб повернулся к женщине, собираясь, кажется, ответить ей гневно и резко, отец незаметно потянул его за рукав. Не дело ссориться с гостями, тем более когда те уезжают, слава Всегрозному Перуну! Услышав через общий гомон, о чем говорила его спутница, Аргирид недовольно поморщился. Надо же учитывать, как преданны своим Богам эти варвары! Не многого Феофано добьется среди приморян, если не уяснит, что здесь ей не агайские вельможи и богачи, с которыми привыкла иметь дело. Впрочем, вероятно, ей все-таки придется покинуть Приморье вместе с ним: полагаться на успех ее замысла слишком ненадежно... А вокруг веселились люди, не затронутые агайскими заботами. Хрустели на зубах ломти пшеничного и ржаного хлеба, хрустели разгрызаемые кости, шипели хмельные меды, лились в кубки разные вина. Голоса пирующих гремели все громче, так что удивительно было, как кто-то слышит друг друга. Но вот со двора донеслось гудение струны - словно пролетел большой жук. Однако к ней присоединились новые, и в наступившей тишине приятный мужской голос запел новое сказание. О том, как земля Приморская, будто запертая в тереме красавица, долго высматривала в окошко славного витязя. И вот, наконец, дождалась такого, как ей мечталось - ясного сокола, светлого князя Ростислава Будимирича, на долгое счастье всем собравшимся... У князя, когда он слушал эту песню, затуманились глаза: не от похвалы - перед ним вновь встала, как живая, увиденная в лесу девушка, исчезнувшая, будто видение. Возможно ли, что ему и вправду явилась в ее облике сама душа Приморского княжества? Но если так, значит, он никогда не встретит ее - такую, как видел тогда. Неужели судьба решила над ним посмеяться? Но никто не заметил его мимолетной грусти. Многие люди, и в зале, и снаружи под эту песню пустились в пляс. Иные проливали недопитые чаши на землю, в жертву Богам, чтобы не оставляли своей милостью Приморье. Десятник Волосожар сгоряча так хватил себя по лбу расписной керамической чашей, что от той брызнули осколки, и на пол потек мед вместе с кровью. Увидев это, хасинка Куара, одетая сегодня в женское платье своей родины, необычно красивая и яркая в сочетании белого, черного, красного цветов, усмехнулась: - Даже воину следует иногда беречь голову. От слишком частых ударов она умнее не становится. Десять ее соплеменников, отобранных Эреджибом, показали приморянам горские пляски, да так, что дубовые половицы в пиршественном зале чуть не треснули. По крайней мере, топот стоял, как будто там бил копытами целый табун коней, а за стремительными движениями танцоров трудно было уследить. Они вертелись волчком, а на последнем прыжке, как могли поклясться многие зрители, все десятеро разом перекувыркнулись в воздухе, а затем приземлились точно на ноги. Князь Ростислав тут же надел каждому из них золотую гривну на шею. Наконец, когда смолк гул голосов, потрясенных зрелищем, красавица Феофано поднялась со своего места и подошла к князю. - Я восхищена умениями твоих воинов, но хочу попросить тебя, князь: позволь и мне продемонстрировать мои способности. Меня немного учили танцевать, и я хочу показать, что и слабая женщина способна устоять среди яростной пляски мечей. Когда она объяснила князю, чего именно хочет, тот удивленно поднял брови, а затем нахмурился. - Но это опасно для тебя, прекрасная гостья! Я не хочу, чтобы ты подвергала угрозе свою жизнь и красоту. Феофано сладко улыбнулась, чувствуя себя как никогда близкой к победе. - Я пойду с мыслью, что ты считаешь меня прекрасной. Не отговаривай меня, князь. Я справлюсь с этим танцем. Ведь нам предстоит проститься, и, скорее всего, навсегда. Я хочу, чтобы у тебя и твоих друзей, по крайней мере, осталась память обо мне... Ростислав окинул взглядом своих воинов, выбрал среди них двоих, на чью твердость и верную руку полагался вполне. Одним из них был его давний друг, сотник Ярец, вторым - простой кметь по прозвищу Кремень, тридцатипятилетний густобородый приморянин, всегда хладнокровный и невозмутимый. Сообщил им, что именно от них требуется. Те вышли и через некоторое время вернулись в полном вооружении, в кольчугах и шлемах, с обнаженными мечами, но без щитов. Окружающие, еще не совсем понимая, что к чему, потеснились, освобождая воинам место в дальнем краю зала. В двери тоже теснились люди. Самые любопытные успели уже обежать терем и теперь заглядывали в окна, благо, сквозь стекло все было прекрасно видно. Феофано, одетая в шелковый золотистый хитон, шагнула навстречу бойцам как раз в тот момент, когда они скрестили мечи. Легким, плавным движением перешагнула опустившиеся вниз лезвия, оказавшись по другую сторону. Воины, склонившись перед ней, вновь подступили друг к другу ближе. Как на тренировке, только там под руку воинам не суются посторонние, да еще женщины. Феофано же не просто "совалась" - она порхала меж скрещивающихся лезвий в удивительном, исполненном смертельного риска танце. То обходила одного из поединщиков, едва не касаясь рукой стальной кольчуги, то кружила вокруг другого, а то вновь вихрем бросалась под мечи, которые, казалось, должны были вот-вот поразить ее. В самом деле, нужна была поразительная выдержка, чтобы не ошибиться в этой невероятной пляске, причем еще неизвестно, кому приходилось сложнее! Со стороны зрителей несколько раз слышались испуганные крики. Но на лице Феофано, когда она оборачивалась к ним, играла улыбка, а Ярец с Кремнем продолжали биться. Продолжая двигаться все быстрее под железную музыку мечей, агайянка сбросила с себя покрывало, и оно порхнуло прямо между сражающимися и тут же было изрублено на куски, а сама женщина в то же мгновение проскользнула под ними. Она подкрадывалась, как пантера, извивалась, как змея, раскидывала руки, как птица, собирающася взлететь. Метнулась к Ярцу, когда меч Кремня коснулся его плеча, затем к Кремню - и меч Ярца замер на волосок от ее обнаженной груди. Феофано ловко выпуталась из складок хитона и, совершенно обнаженная, снова бросилась между бойцов, которые едва успели отдернуть мечи, пораженные увиденным. - Благодарю вас за помощь, друзья мои! - весело проговорила она, стоя меж двух одетых в броню воинов. На ее чистой белоснежной коже не было ни единой капли крови, и даже пот не выступил на ней. А зрители неистовствовали. Единый многоголосый вопль, не смолкая, прокатывался по залу княжеского терема, выплескивался во двор, где тоже видели небывалый танец красавицы-агайянки. И сложно было понять, чего больше в этом вопле - восхищения ее красотой или облегчения, что она осталась жива и невредима. Многие дышали шумно, как быки, не сводя с гостьи глаз, их лица раскраснелись. Зато женщины, которых тоже собралось немало, презрительно фыркали, втихомолку обсуждая поведение приезжей: мало того, что ведет себя бесстыдно, еще и тоща, как палка. Тоже нашла, что выставить напоказ: ни груди, ни бедер, как у девчонки! Вдобавок, видно, не знает, как заведено жить женщине: ни дома, ни семьи - одно бесстыдство! Некоторые даже вышли из зала, чтобы между собой перемыть косточки агайянке. Но на них теперь никто не обратил внимания. Ярец с Кремнем, сняв шлемы, отерли пот со лба, и совсем не от жары или усталости - оба сражались и не в таких условиях. Но сегодняшнее испытание было для них поистине новым. - Ты - удивительная женщина, госпожа! - сказал Ярец, когда оба поклонились ей в пояс, как княгине. - Но прошу тебя, не требуй от мужчин выходить против тебя с мечом! Вслед за ним красавицу приветствовали и другие приморяне, так как всех без исключения поразил ее танец. Но Феофано лишь обвела их благодарным взглядом и остановила его, уже не отводя, на князе Ростиславе. Тот поднялся с кресла навстречу ей. В этот момент Аргирид подал своей соотечественнице сброшенный хитон. Помог прикрыть наготу и, как бы невзначай, надел ей на палец перстень с крупным прозрачным камнем. Увидев его, Феофано, не дрогнувшая в пляске под мечами, тихо охнула. Но Аргирид кивнул ей, подтверждая без слов, что означает этот знак. И гетера снова стала глядеть на Ростислава. Тот подал ей нарочно взятый с собой деревянный ларец, расписанный причудливыми птицами. Открыв его, протянул женщине золотую цепь, украшенную крупной восьмиконечной звездой с бархатно-зеленым смарагдом. - Я не самый богатый князь, но все же могу одарить почетную гостью и прекрасную женщину, даже помимо тех чудес, что она только что совершила перед нами. Носи эту звезду, прекрасная Феофано, на память о гостеприимстве приморян, - и он сам застегнул цепочку на шее женщины. Только что бледное лицо Феофано окрасилось алой зарей, а сердце радостно забилось в груди, и ей овладели такие мысли, при которых данное Аргиридом кольцо показалось совершенно лишним. До поздней ночи в княжеском тереме продолжался пир. Наконец, когда на столах остались в основном пустых блюда и чаши, гости, усталые и захмелевшие, охрипшие от славословий, стали расходиться. Одни, жившие при тереме - к себе, другие остались отдыхать прямо в зале или во дворе. Кто не мог идти сам, тех укладывала на лавки челядь, явившаяся после пира убрать зал. Но большинство гостей все-таки ушли своими ногами: до беспамятства добирается лишь горький пьяница, а княжеским кметям и гостям ни к чему терять лицо. Когда пир закончился, ушел и князь Ростислав в свои покои. Следовало отдохнуть хоть немного; встать придется рано, чтобы проводить отплывающих агайских послов. Хорошо, что им удалось договориться, и теперь агайцы смогут торговать свободно, и в остальном станут надежными союзниками. А этот их приезд надолго запомнится всему Приморью. Особенно прощальный танец прекрасной Феофано... Пламя свечи, которой князь освещал себе путь в темном переходе, вдруг затрепетало, как от внезапного порыва ветра. Навстречу показалась темная фигура. Перед ним стояла Феофано, точно его последняя мысль вызвала ее. Ростислав едва сдержал удивленное восклицание. За спиной гетеры была открыта дверь отведенных ей покоев, в двурогом подсвечнике на табурете горели свечи. Можно было разглядеть раскрытый ларь с вещами красавицы, еще не уложенные наряды, спящая девушка-служанка возле разобранной постели. - Почему ты не отдыхаешь перед отъездом? - удивленно спросил князь, и тут же пожалел о ненужном любопытстве. Легким движением прирожденной танцовщицы Феофано обошла его, как в своем невероятном танце обходила одетых в броню воинов, и теперь Ростислав был ближе к ее покоям, чем она. Из раскрытых дверей пахло нарциссом и еще какой-то сладко-ароматной смолой. - Я хотела повидать тебя наедине, мой князь, - при этих словах женщина запнулась на миг, но договорила: - Я прошу тебя: позволь мне остаться в твоих владениях. - Ты хочешь остаться в Приморье? - вот уж чего точно не могло придти в голову князю. - Но ведь у тебя, как я понимаю, есть на родине все: деньги и почет, заслуженное восхищение людей, слава, достойная твоей красоты и дара. А здесь ты даже поговорить с большинством приморян не сможешь. - Это не имеет значения. Ведь с тобой-то я смогу поговорить всегда, - женщина протянула к князю обе руки ладонями вверх, в знак просьбы. - Ты умен и образован не хуже любого агайского вельможи. Если ты только захочешь, станешь первым из ваших князей. А я помогу тебе украсить твое правление блеском издавна цивилизованной державы. Я жила во многих агайских городах, знаю все благородные обычаи. Я пригласила бы к твоему двору всех лучших людей нашего времени: знаменитых ваятелей, художников, поэтов, чтобы сделать твой город прекрасным. А в дальнейшем... Если пожелаешь, мое слово даст тебе сильных союзников в политике и войне. И мы с тобой создадим великое и блистательное княжество... или даже царство, достойное твоей отваги и моей красоты. Такие откровение агайянки удивляли Ростислава еще больше, чем ее танец под мечами. - Вон ты куда метишь! - наконец, нашелся он с ответом. - Только мои приморяне - народ скромный, им ни к чему блеск, как в Агайте, и чужих творений они не поймут. Прости, Феофано, но ты не приживешься здесь. Красота - язык, понятный каждому. Но ты соскучишься у нас прежде, чем найдешь желающих рядиться в агайские одеяния. Женщина подошла к нему ближе, так что он ощущал тепло ее тела. Сейчас ее темные глаза метали молнии. Молодой князь уже видел в ней это невероятное, пьянящее сочетание - огня и железной выдержки, откровенности и гордости, что выше понятий о стыде. Он снова вспомнил ее обнаженной, как она показалась в эту ночь в пиршественном зале. Захочет - снова увидит такой... - Ты получишь все, что только пожелаешь... - послышался хриплый шепот женщины у него над ухом. Эти слова сразу привели Ростислава в чувство. Искушения будто не бывало. Да, стоявшая перед ним женщина была прекрасна, но тем менее возможно ей доверять. - Я и так получил... почти все, - твердо ответил он. И при этих словах он ясно увидел над головой Феофано силуэт другой женщины. Широко расставленные голубые глаза - будто вода в роднике, пышные белокурые волосы, ничем не скрепленные, золотятся от пламени свечи. Русые брови нахмурились чуть тревожно, губы приоткрыты, но не для поцелуя - для предупреждения. Казалось, она обращается к нему: "Выбирай, как тебе лучше, светлый князь. Только смотри: выберешь ее - значит, прощай, не видать тебе меня больше. Рядом с агайянкой мне места нет, не ужиться белой лебеди вместе с заморской жар-птицей, не вдохновлять мне на победные походы великого царя-князя". Лишь на мгновение явилась она, но этого было достаточно. Кем бы она ни была - вправду ли воплотившаяся душа Приморья, или сама Богиня Весны, или пусть даже лесное видение, но Ростислав не мог расстаться с надеждой встретить ее вновь. Он снова взял свечу, не глядя больше на Феофано. А ее лицо на мгновение исказила внутренняя борьба, глаза зловеще блеснули. Однако, успокоившись, женщина потянула князя за вышитый рукав рубашки. - Ну что ж, если так... Прости меня, светлый князь! Я свое место знаю, и не прошу тебя более ни о чем. Но мне хотелось бы расстаться с тобой дружески. У нас есть обычай: двое расстающихся навсегда или надолго должны выпить вместе вино из одной чаши. - А у нас говорят: кто допьет чашу за другом, тот узнает его мысли, - согласился Ростислав. Агайянка вынула со дна ларя кожаную фляжку и серебряную чашу, всю покрытую изящной гравировкой. Поставила на табурет и налила почти до краев густого, очень темного вина. - Пью за вечную дружбу между Агайским царством и Приморьем, - отпив несколько глотков, она передала чашу князю. При этом на мгновение задержала над чашей руку, звякнув о край перстнем, что ей передал Аргирид. - За нашу дружбу и за твою красоту, Феофано, - улыбнулся Ростислав и осушил чашу до дна, хотя приправленное смолой вино горчило. Она смотрела, не отрывая глаз, как он пил, и лицо ее становилось все бледнее. Наконец, тихо вздохнула: - Мне и вправду нужно хоть немного отдохнуть. Доброй ночи тебе, князь! И он ушел, не оглянувшись ни разу. Горький вкус смолы все продолжал ощущаться. Чего только не придумают эти агайцы, пресытившись обычными ощущениями! В вино добавляют смолу, посылают женщин за плату вводить свои порядки... Наутро провожать агайских гостей собрались все, кто смог после пира подняться на рассвете. У причала было не протолкнуться. "Южная красавица", еще более блестящая в розовом свете зари, покачивалась на волнах, готовая поймать попутный ветер. Все подарки новым союзникам были уже аккуратно уложены. Не оглядываясь ни на кого, Феофано поднялась по сходням, чувствуя спиной взгляды приморян, провожавших женщину, что танцевала среди мечей. По пути встретила пристальный взгляд Леонида Аргирида - тот задержался еще на мгновение, чтобы проститься с князем Ростиславом. Женщина утвердительно кивнула, и посол заметно расслабился. - Счастья и долгой жизни тебе, храбрый Ростислав, - пожелал он, открывая князю объятия. Тот охотно ответил ему не менее крепкими объятиями. Со стороны ни у кого не нашлось бы сомнений, что агайское посольство завершилось наилучшим для обеих сторон образом. Парус с золотым львом быстро развернулся навстречу ветру, и вскоре агайская ладья исчезла из виду. Когда приморский берег растаял вдали, прекрасная Феофано, сидевшая на маленьком пуфике на корме, швырнула в море серебряную чашу, которую рассеянно крутила в руках. - Ростиславу конец, - проговорила она со злобным торжеством. - Он мог бы стать великим, но сам выбрал свою судьбу... - "Седьмица покаяния" даст ему время поразмыслить об упущенном, - криво усмехнулся Аргирид. - От этого яда умирают в ясной памяти, что бы ни испытывали перед тем... Но мы совершили меньшее из зол, и Боги простят нам. Устранить возможного врага окончательно надежнее, чем пытаться приручить, как хотела ты. Услышав в интонации своего спутника нотки самооправдания, Феофано тяжело вздохнула. - Я знаю, что ты прав, о мудрейший из послов... Но, признаться, мне все-таки жаль. Это путешествие навеяло мне удивительные мысли. Здешние люди легкомысленны и непосредственны, как дети, и в самом деле кажутся моложе нас, издавна цивилизованных людей. Среди них мне казалось, что я снова молодая девушка, и впереди другая жизнь, не такая, к какой я привыкла... Ее собеседнику снова припомнились чувства, что он испытывал, когда князь Ростислав показывал ему свои владения: молодость и кипучая энергия приморского племени, их сплоченность, преданность князю и общему делу. Вспомнил свое задавленное желание присоединиться к ним... - Я хорошо понимаю тебя, Феофано, - глухо бросил он и отвернулся. Но спустя несколько дней, когда "Южная красавица" при попутном ветре вошла в ближайший из агайских портов, Аргирид спустился на берег с видом таинственным и гордым. Окинул взглядом строящиеся прибрежные укрепления. - В этом больше нет нужды, - изрек он с пророческим видом. - Я привез покой Агайскому царству. Нарушитель мира и благоденствия, приморский завоеватель умрет спустя четыре дня, начиная от сегодняшнего, - скрестив руки на груди, он надменно глядел на отшатнувшихся от неожиданной новости горожан. Услуга, оказанная Агайскому царству, не принесла пользы самозваному "предсказателю". Когда о преступлении Аргирида прошел слух, царь и его сановники откупились головами виновных. Поклявшийся, что действовал по собственному почину, Леонид Аргирид был лишен всех званий и титулов, а затем казнен через обезглавливание. Сопровождавших его писцов и слуг, как людей незнатных, повесили. Прекрасной Феофано ее пол спас жизнь, но не красоту и положение в обществе. Лишенная всего имущества, с наголо обритой головой, гетера была изгнана на все четыре стороны, и, в конце концов, присоединилась к торговому каравану, где расплачивалась за приют и безопасность собственным телом. О дальнейшей ее судьбе так и не узнал никто из бывших знакомых, да и не очень интересовались ею. Судьба преступников, поверженных в прах, редко кого-то волнует.