Полет сокола

Проводив агайцев, князь Ростислав готов был вздохнуть спокойно, сбросив с плеч это нелегкое бремя. Но почему-то не получалось. Он весь день чувствовал странное беспокойство, бродил по терему и по двору, не находя себе места. Слушая отчет тиуна Чурилы о расходах на прошедший пир, князь с трудом заставил себя сосредоточиться. В ушах звенело, любой голос отдавался в голове странным гулом, так что он старался ни с кем не говорить. Едва дождался наступления вечера, чтобы пойти отдыхать. За весь день так и не заставил себя съесть ни кусочка. При одном взгляде на еду к горлу подкатывала тошнота, зато мучила постоянная жажда. У дверей княжеских покоев, как всегда, стояли на страже двое кметей. Их лица почему-то расплывались перед князем, как в тумане. Ах да, конечно, это Злат, а второй, тоже молодой, но уже с багровым шрамом на щеке - тот, кого Ярец нарек Остророгом. Юноши, похоже, о чем-то хотели спросить князя, но ему не хотелось говорить, и он молча закрыл за собой дверь. Потом закрыл и ставни на окне, потому что свет едва склонившегося к закату солнца нестерпимо резал глаза. Оказавшись в полной темноте, Ростислав, наконец, блаженно вздохнул. Не раздеваясь, лишь скинув хасинские сапоги из мягкой кожи, улегся на постель, накрытую пятнистой шкурой барса. Закрыл глаза, пытаясь заснуть. Завтра поутру он проснется вновь здоровым и крепким, примется за дела. Слишком много было в последние дни пиров и развлечений, слишком мало занятий, достойных мужчин, вот он и размяк, изнежился, точно купеческий балованный сынок. Но впредь такого не будет. Завтра же он устроит смотр своей дружине, проверит силы и умение каждого кметя, лично сойдется в бою и на мечах, и на копьях. Пусть с конских боков сойдет пот, а с людских - жир и лень. Войско можно сохранить, лишь держа готовым к бою, даже когда войны не предвидится... А еще - он наконец-то поедет в Ясную Дубраву, туда, где видел образ прекрасной девушки. Быть может, она появится снова, а если нет - он хотя бы получит знак, где ее найти. И тогда она придет к нему. Непременно. Пусть только пройдет противная смолистая горечь, и перестанет лежать тяжелый камень в боку... Наконец, князь забылся сном, но прерывистым и неглубоким, он часто просыпался и глухо стонал. Вдруг резкая жгучая боль выдернула его из сна. Словно невидимый меч вонзился ему в живот. Но раны не было, а боль становилась все сильнее, в горле тоже нестерпимо жгло. Ростислав громко закричал и тут же, корчась от боли, упал с постели на дубовый пол. Изо рта его текла сгустками кровь. На крик князя вбежали кмети, выломав дверь. Их вопль и треск дерева были услышаны многими, и покои мгновенно заполнились людьми. Все с ужасом глядели на корчащегося в муках князя, и никто ничего не понимал. Ноги будто примерзали к полу, иные даже забывали дышать. Когда Злат с Остророгом бережно уложили князя в постель, он открыл глаза и увидел собравшихся. Боль понемногу отступила, затаившись в самых глубоких тайниках, но он чувствовал, что она не ушла окончательно, и скоро вновь явится терзать, жечь и мучить его. А еще было стыдно, что люди видят его таким. Откуда-то из невероятной дали к нему склонялись лица дядьки Вышеслава, Улеба, Ярца, Волосожара, Эреджиба и многих других. На всех лицах виднелись страх и отчаяние, у многих на глазах показались слезы. Ростиславу хотелось хоть чем-то ободрить их, но к горлу снова подкатывала тошнота, и он сказал лишь то, о чем никто не знал, и подумали, что он бредит: - Вот... почему кукушка не прокуковала ни разу! Потом ему давали пить то молоко, то горькие отвары трав. Но они вызывали только новые приступы боли. В промежутках между ними же Ростислав лежал, согнувшись, как больной ребенок, и пытался найти воспаленными глазами ее, свою деву-видение. Ему казалось - если она придет, значит, все будет хорошо. А вокруг тем временем бушевала буря людская. Весь терем был поднят на уши страшным известием о тяжелой болезни князя Ростислава. Все заметались, как муравьи на пожаре. Никто толком не знал, что делать, но все мгновенно предвидели перемены, и к худшему. А из терема волна гнева и отчаяния перехлестнула и в город. Приморяне, только-только в последнее время ставшие на ноги, привыкшие себя считать полноценным племенем не хуже других, были испуганы еще больше княжьих людей. Они так гордились, что у них теперь есть князь, какому может завидовать любой народ! Вот от вражьей зависти, должно быть, и пришла беда. Как же иначе объяснить, если только накануне весь город видел князя Ростислава на пиру, здоровым и веселым, как всегда? Кому, как не агайским послам, нужно было вновь лишить Приморье настоящего князя? Полетели в огонь все привезенные агайцами вещи. Поодаль от княжьего терема развели костер, куда побросали их подарки. Проволокли предварительно по грязи дорогие ткани, изрубили топорами украшения, кубки и все, что не могло сгореть сразу - и тоже в огонь. Вокруг костра уже прыгали, ревели по-медвежьи, волхвы - жрецы Велеса в мохнатых шубах, творили волшебство, чтобы развеять чужую порчу. - Пусть с этими вещами обратятся в прах все замыслы врагов наших! Услышав, в чем обвиняют агайских послов, многие жившие в Белгороде агайцы торопились к кораблям, не торгуясь, договаривались с кормчими, готовыми увезти беглецов. Все боялись, что приморяне могут отомстить им, не разбирая, если князь Ростислав умрет. Люди бежали целыми семьями, бросив нажитое добро, купцы бросали склады, а ремесленники - мастерские. Кое-где над крышами уже вздымалось пламя, слышались злобные вопли обезумевших приморян. К дому ученого врача-агайца Клеандра Мегара, прожившего в Белгороде двадцать лет, прискакали пятеро кметей. Дверь им открыл сам хозяин, не спешивший спасаться бегством, как другие его соотечественники. - Пойдешь с нами! - свирепо зарычал на него воевода Улеб Вышеславич, взявшийся теперь распоряжаться в городе. - Спасешь князя - не только жизнь себе и своим сородичам выкупишь, но и жить станешь как знатный боярин, не простой лекарь... На тебя вся надежда, ты ведь знаешь тайны вашего племени отравителей. Врач, уже немолодой, но и не дряхлый старик, выпрямился с достоинством перед кипящими яростью воинами. - Я пошел бы и так: князь Ростислав всегда был милостив к нам, приезжим людям. Мне очень жаль, если вправду мои соотечественники сотворили зло, хоть я давно покинул Агайю. Но не в моей власти ручаться за исцеление: полностью его тайны ведомы лишь Богам, и не от всех ядов существуют средства. Увидев князя, изможденного, пожелтевшего, с высохшей пергаментной кожей, врач даже вздрогнул: настолько жуткой была перемена в его облике. Ростислав стонал от боли, когда старик осматривал его, время от времени хватал за руки, когда прикосновения были особенно болезненными. Но, когда агайец, помрачнев, хотел отойти к ожидавшим его слов боярам, князь открыл глаза и проговорил твердо: - Говори при мне... все, как есть... Я умираю? И врач не посмел ослушаться, не отвел взгляд от затуманенных болью глаз Ростислава. - Да, княже... От "седьмицы покаяния" нет противоядия. Этот яд называется так, потому что от него умирают лишь на восьмой день, и считается, что и худшему на свете преступнику хватит времени искупить свою вину раскаянием и предсмертными страданиями, - Мегар с трудом сглотнул, уже ощущая спиной нацеленные на него копья дружинников, но все же договорил: - Мне приходилось дважды видеть людей, умиравших от "седьмицы покаяния". Этот яд не выводится из тела, пока сам организм не будет полностью разрушен, - врач по привычке выразился по-ученому витиевато, но все и так его поняли. На лбу и висках Ростислава выступил холодный пот, и он невольно содрогнулся, как от озноба. Но, преодолевая вновь подступавшую дурноту, крепко пожал Мегару руку. - Благодарю за честность. Я верю, ты сделал, что мог. Своей услугой ты спас свою жизнь и других приморских агайцев. Вы слышите: никого не трогать, они невиновны! - князь хотел приподняться на постели, но новая болезненная судорога в животе и в горле согнула его кольцом. В ужасе и отчаянии глядели на него дружинники, что были рядом всю жизнь, вместе прокладывали путь к победе, и приморяне, что влились в княжью дружину уже здесь. Каждый из них представлял прежде, что князь Ростислав будет предводительствовать ими много-много лет, пока они не состарятся так, что не удержат меча в руках. А теперь, видя, как страшно изменился князь, его воины чувствовали, что и в них умирает навсегда что-то важное, чего, может быть, не восполнить уже ничем: свобода, молодость, дух товарищества и радость победы. Дрожащие руки тянулись к мечам, ища себе дела, но рубить было некого: совершивших черную измену не догнать даже на самой быстрой ладье. Кто-то, кажется Волосожар, предложил первым собираться в поход на Агайю, отомстить за князя Ростислава. Его было поддержали, но вскоре смолкли. Некому было отдать приказ и снарядить войско, некому вести его в поход. Те, кто мог приказывать, не отходили далеко от больного князя, и у них бесполезно было просить дозволения. Да и самые отчаянные смутьяны в те черные дни чувствовали, как их удача тает вместе с жизнью князя Ростислава, и у всех опускались руки. Та же жажда мести, что толкала людей к опрометчивым поступкам, одновременно обессиливала. В глубине души каждый понимал, что месть ничего не принесет и не изменит в их будущем. И воины целыми днями, не находя никакого дела, шатались по переходам терема, не находя себе места, будто сами одурели от яда. При встрече даже самые суровые вояки не скрывали слез. Будто черная туча сгустилась над Белгородом Приморским. Люди продолжали, вопреки всему, надеяться на исцеление князя. Принесли в жертву в святилищах Богов сто лучших быков и пятьдесят коней, лишь бы помогли. Ответ служителя Перуна, испившего крови жертвенных животных, был таков: Боги не отказывают в помощи, но не являются с громом и молнией творить свою волю, они посылают людей совершить нужное. Между тем, времени становилось все меньше, а никакой помощи не появлялось. А на конюшне тоскливо ржал рыжегривый Огонек, скучающий по любимому хозяину. И, если не произойдет чуда, спустя несколько дней его заколют для погребального костра князя Ростислава. Пять долгих, томительных и напряженных дней прошли над Приморьем. Все эти дни люди ждали известий: выживет ли князь Ростислав или погибнет на исходе недели? У самого князя уже не оставалось сил сопротивляться болезни. Каждый день приносил лишь новые мучения. Он ничего не ел и почти не мог заснуть, а стоило забыться ненадолго, как новый приступ боли заставлял прийти в себя. Болезнь иссушила его плоть, и он превратился в живой скелет, обтянутый желтой высохшей кожей, непонятно каким чудом еще способный шевелиться и говорить. Окружавшие его люди все еще пытались сделать все возможное. Пригласили жреца Перуна, и тот, не взяв подношений, провел заговоренной секирой над головой Ростислава, творя знак огненного колеса. Но и покровительство сразу обоих божественных братьев, Перуна и Даждьбога, не приносило исцеления. Кмети таскали больного князя в жарко натопленную резную баню-птицу, надеясь, что дух сокола вдохнет новые силы в своего потомка. Принесли домой еле дышащего, залитого липким потом, но черную силу яда баня изгнать не могла. Ростислав смотрел на своих воинов с благодарностью, какой не выразить словами. Ему казалось, что он никогда еще не любил их так сильно, как теперь, когда приходилось навсегда покинуть. Безропотно принимал их заботы, не ради себя, а чтобы они могли, по крайней мере, в будущем утешаться, что сделали все возможное для него. Его поили отварами трав, что не могли подействовать, если и обладали силой, потому что, стоило их выпить, как его вновь скручивала боль, и лекарства выплескивались обратно вместе с кровью и желчью. И у тех, кто слышал в эти дни стоны больного князя, волосы вставали дыбом, а дрожащие руки не могли сжаться в кулаки. Не желая, чтобы запомнили его таким, Ростислав отсылал от себя всех. Но теперь они его не слушались: постоянно несколько кметей находились в его покоях, ухаживая за ним вместе со слугами. А за закрытыми дверями постоянно слышались шаги; болезненно обострившийся слух Ростислава улавливал их. И против воли на душе становилось теплее. Даже сейчас, когда дни его были сочтены, дружина продолжала почитать его князем... "Седьмица покаяния" действительно должна была принести смерть лишь на восьмой день. Но Ростиславу порой хотелось избавиться от мучений раньше. Увы, ему сейчас не хватило бы сил дотянуться до своего меча, висевшего на соседней стене, да и удержать его в руках не смог бы тоже. Просить же кого-то из своих друзей оказать ему последнюю услугу князь считал малодушием. И без того не оправдал надежд, что на него возлагала его дружина и народ приморский, теперь оставляет их не вовремя... Любовь к жизни все еще кипела в его сердце. Сейчас, как никогда, дороги были все прежние радости: стремительная летящая скачка на быстром коне по расцветающей весенней степи, дружный смех кметей за столом или у походного костра, радость победы в учебном бою, когда после трудного поединка победитель торжествует вместе с побежденным. И то ни с чем не сравнимое чувство, что бывает, когда за твоей спиной разворачивается войско, живущее одной с тобой целью, и ты, еще не обнажив меча, уже знаешь, что победил. А еще - глоток ледяной ключевой воды, что слаще всех заморских вин. И, наконец, среди весенней зелени и солнечных лучей - она, его лесная дева! Была ли она взаправду или померещилась? Неважно теперь, раз это видение он унесет с собой в Ирий... Смерти молодой князь не боялся, но не хотелось умирать вот так. Если бы можно было погибнуть в бою, от оружия достойного противника, или хотя бы на ловах, быть задранным медведем или кабаном, поднятым на рога могучим туром либо лосем... Но что доведется умереть, корчась от яда, как пес - такого ему и в голову никогда не могло придти. Чем же он провинился перед Богами, что они уготовили ему именно такую смерть?.. Нет, вздор! Он не виновнее других людей, а людям дозволено действовать и против Их воли, хоть такое ослушание не доводит до добра... Воистину "седьмица покаяния": когда, точно под пыткой, железные крючья раздирают твои внутренности, обвинишь себя в чем угодно... Погруженный в мрачный поток своих мыслей, Ростислав почувствовал, как кто-то вытер ему лоб мягким полотном, затем осторожно укрыл барсовой шкурой. Тяжелые веки не поднимались, чтобы поглядеть, кто перед ним, и он лишь слабо прошептал: "Спасибо". А между тем, среди приморян, испуганных и будто пришибленных болезнью князя, все чаще звучал вопрос: "Что будет дальше?" Пока еще шепотом передавали его люди из уст в уста, торопясь очертить знак от зла, а еще больше таили неприятные мысли от всех, но не думать об этом было нельзя. Князю Ростиславу становилось все хуже. До рокового исхода оставалось всего два дня, а что станет потом с Приморьем и осиротевшей дружиной? Кто же сможет заменить для них Ростислава? Горожане только отмахивались, слыша имя того или иного из младших князей, кого не жаль поселить в приморскую глушь. Быть им снова отрезанным ломтем среди потомков Сварога-Неба. Хуже нет - жить на окраине, да не иметь твердой власти. Ростиславовым кметям было еще хуже. Большинство из них были в Приморской земле пришлыми, от отеческих очагов оторвались еще с отроческих лет, и теперь менять меч на плуг или молот было поздно. Значит, придется идти на поклон к другому князю, а к кому? Кто возьмет на службу дружину, не уберегшую князя, хотя бы и на пиру, не в бою? А и возьмет - разве скоро окажет им доверие? Еще, чего доброго, захочет разделить их по разным тысячам и сотням, перемешать со своими воинами. "Изгои? С Ростиславом сбежали в Приморье против воли великого князя? Ну так не ждите приязни". Лишь несколько бояр были достаточно богаты, чтобы прожить безбедно где угодно. Но и им было жаль умирающего Ростислава. Не менее приморян мрачны были и хасы, хоть и недолго входили в княжескую дружину. Их, принадлежавших к племени исконных врагов, вряд ли какой другой князь принял бы в Приморье, да и не ужились бы с другим. Что же - вновь уходить куда глаз глядят, наниматься за плату в чужие края, где не видно даже издалека священной Харамы-горы? А ведь как хорошо устроились было здесь, при Ростиславе... На пятый день один из хасинских воинов, по имени Лау, пришел с тайным разговором к Эреджибу. - Все говорят, что князю осталось жить всего два дня, - начал он тихо, доверительным тоном. - Значит, пора нам позаботиться о себе. Все думали, что Черный Беркут будет долгие годы парить в ясном небе вместе с золотым приморским соколом. Но сокола оставила удача, он обречен. Мы уже не нужны ему, зачем же задерживаться в несчастливом крае? Мир широк, и мы можем выбрать другую дорогу. Эреджиб, неподвижно сидевший на скамье, вдруг яростно вскочил, перевернув ее. - Смолкни, мерзкий шакал! - зарычал он в лицо Лау. - Я дал клятву перед Богами быть союзником приморскому князю, и, пока в нем остается хоть капля жизни, я никуда не уйду отсюда. Или ты ждешь, когда чужеземные владыки сделают нас своими слугами, если не рабами? Ты уберешься из Приморья один! Сегодня же! - и Эреджиб ударил воина в лицо, так что тот, оглушенный, повалился на пол. Перешагнув через поверженного, подхватил со стола кувшин с водой и, выйдя во двор, вылил его себе на голову, так что закапало с мокрых черных волос и усов. К названому брату подошла Куара, тоже печальная и молчаливая в эти дни, как все. Положила руку ему на плечо свободным мужским жестом. Черный Беркут вздрогнул от неожиданности. - Как дела? - спросил коротко, но она сразу поняла, о чем. - Все так же, - глухо отвечала она. - Осталось всего два дня... Оторвать бы голову тому, кто изобрел этот проклятый яд! - ее глаза прищурились, крылья длинного носа хищно раздувались. - Ты была привязана к Ростиславу? - спросил у нее Эреджиб. Воительница-горянка чуть заметно пожала плечами. - Привязана как к доблестному и щедрому союзнику, за то, что он принял без сомнений и вас, и меня. И потому, что он бился с тобой на равных, а это кое-что значит... Возможно, могла бы привязаться иначе, если бы он хоть раз взглянул на меня по-другому... Трудно не любить его. Мне казалось, что даже этих агайских отродий змей и скорпионов к нему тянуло, - при этих словах Куара схватилась за висевший на поясе кинжал, как бы мысленно нанося кому-то удар. Эреджиб Черный Беркут тяжело вздохнул и обнял за плечи названую сестру... На пятый день, когда все уже потеряли надежду спасти князя Ростислава, неясная возможность вдруг забрезжила путеводной звездочкой. Началось с того, что ключница Любуша, пожилая вольноотпущенница, вернулась из деревни, где навещала замужнюю дочь. Как и вся теремная челядь, она заплакала, увидев умирающего Ростислава. Хоть и служила при тереме задолго до его прихода, но считала его добрым хозяином, и теперь не скрывала слез. - Правду говорят: кого любят Боги, тот умирает молодым, - всхлипывала она, утирая глаза краем вдовьего убруса. - Разве что живая вода теперь вернет нам тебя, светлый князь, а на земле не найти такого средства... Разве что... - ключница осеклась, вспомнив о чем-то: - Слышала я, гостя у дочки, что за Лесной живет одна в бору девка-ведунья. Будто она умеет врачевать все раны и все болезни, от своего батюшки покойного выучилась. Тамошние жители о ней прямо чудеса рассказывают: будто ездит она по лесу на здоровущем медведе, летает по небу на чудесных птицах, и огненный цветок папоротника у нее есть, и родник с живой водой... Никто поначалу не придал значения причитаниям Любуши. Только когда она сказала о живой воде, воины, хмуро толпившиеся у закрытых княжеских покоев, оживились, кое-кто было вскинул голову. Видно было, что им и хочется поверить, и не удается. Но вот сотник Ярец вскинулся первым, подскочил к ключнице. - Ведунья, говоришь? С живой водой? Так чего ж ты молчала, старая сова? - воскликнул он сгоряча, но тут же оговорился: - Скажи, матушка Любуша, где найти твою ведунью? Если не она - никто не спасет нам князя... - В бору за Лесной она живет, сказывали, - повторила ключница, будто не веря, что это поможет. - Но я там не бывала, точно не скажу. Говорили еще - к ней в самый лес никому не пройти, ни конному, ни пешему. - Мои гонцы пройдут! - загорелся последней надеждой Ярец. - Эй, Злат, Волосожар, Мал! Скачите скорей в Лесную, привезите эту ведунью, захочет она ехать или нет! Обещайте ей хоть полкняжества, уговаривайте, грозите! Помните: это последняя надежда для нас и для князя. Как бы подтверждая его слова, из-за заново повешенных на петли дверей послышался болезненный стон Ростислава. Но воинов и не требовалось подгонять. Поверили они или нет в способности таинственной лесной ведуньи, но готовы были, как за соломинку, ухватиться за последнюю надежду. Спустя очень короткое время по улицам притихшего Белгорода проскакали бешеным галопом три всадника. Горожане проводили их взглядами, вздыхая и дивясь, куда они так спешат.