Люди говорят, что любят тебя

~*~       Люди говорят, что чувствуют боль тебя.       Ты очень редко спишь в последние пару веков. Когда ты спишь, тебе снятся видения. Тебе кажется это нечестным, ведь его мать не имела никакого права взваливать свою провидческую ношу на тебя после своей смерти. Ты хотел бы сказать ей об этом. Еще ты хотел бы сказать, как тебе ее не хватает. Еще хотел бы сказать, что от удара об воду твоя новая неисправная зажигалка починилась, а значит теперь ты будешь курить меньше.       Тебе кажется, что она бы этому обрадовалась. Все-таки, каким бы божественным и каким бы негодником ты ни был, она все же всегда была против этой твоей поганой «влюбленности». Еще она всегда называла твое курение «влюбленностью», полагая, что ты слишком силен, чтобы позволять себе привыкать к чему-то настолько пагубному.       Это она, кстати, подарила тебе ту, первую, зажигалку, да к тому же с гравировкой. Она так и не увидела блестящих в твоих глазах слез, потому что в тот, последний раз, вы распрощались слишком быстро. А слезы были. О да, тогда слез было так много! Ты не ревел, словно ребенок, но плакал и курил. Ты курил и плакал.       Твой сын не позволяет тебе утонуть, протягивая под водой свой хвост и подталкивая тебя на поверхность самым кончиком. Ты уверен, что он тобой недоволен. Конечно. В последнее время тебе уже настолько скучно, что ты начал делать ставки на судьбу и собственную жизнь.       Ты знаешь, что никто не доволен тобой. И твоим поведением. Но что же ты можешь сделать: скука пришла после первых пяти минут проведенных в Мидгарде и больше не уходила. И ты тоже больше не уходил. Ведь и идти, и деваться тебе уже было некуда.       Ист-Ривер оказывается длиннее, чем ты мог бы подумать. Или же нет. Тебе сложно судить, с какой скоростью ты плыл и как долго был без сознания до того, как распахнуть глаза. Распахнув их, ты увидел перед собой ночное небо       Прекрасное ночное небо… Снова… Раскрыв глаза, теперь ты пытаешься проморгаться. Ты пытаешься немного покрутить головой, пока что не желая переворачиваться со спины хоть куда-нибудь. Ты начинаешь подозревать, что пробыл под водой много больше, чем мог бы даже предположить. Это не то чтобы тревожит тебя, ведь сейчас-то ты жив, — и вокруг уж точно не Вальхалла, а этот мерзопакостный мирок людишек, — но все же это дает тебе понять, что твой сын пошел в тебя. Тоже страдает от неумных сентиментальностей.       Но все же ты рад, что раз не ты успел повидаться с ним, то хотя бы он успел повидаться с тобой. Последний раз, когда вы виделись, все равно был почти четыре века назад в Шотландии на озере Лох-Несс, так что еще одна «семейная посиделка» вряд ли уж будет лишней. Особенно при условии того, что надвигается.       Поняв, что тебе не удастся хоть немного определиться со своим местоположением, ты все же переворачиваешься на живот, а после и вовсе встаешь. Твой прекрасный сын все еще рядом и, похоже, понимает тебя без слов, потому что твои ноги почти сразу ощущают под собой упругую поверхность его тела. Сказать хвост это или же середина туловища ты не можешь, ведь вода довольно мутная, но, впрочем, тебе и не интересно. Ты проводишь ладонями по лицу, отводя с него волосы и немного умываясь, а затем вновь опускаешь руки под воду и ощупываешь карманы. Зажигалка все еще лежит в заднем, и, вытащив ее наружу, а заодно и немного просушив, ты касаешься колесика.       И насколько же упоительным может стать мир вокруг, как только ты обретаешь нечто слишком для тебя родное вновь, назад, наконец-то… Возможно, это удача или силы провидения, но колесико сопротивляется пару мгновений, прежде чем выдать тебе огонек. Ты чувствуешь себя самую малость счастливым.       Затем делаешь шаг.       В пальцах появляется сухая скрутка Marlboro, и ты поджигаешь ее. Твой первый шаг на половину под водой заканчивается удачно, потому что ты не уходишь под воду с головой. Ты все ее шагаешь по телу своего милого отпрыска, словно по подводному мосту. Ты не можешь сказать приятно это или нет, но ты любишь мосты. Ты скучаешь по мостам, но на самом деле по одному конкретному мосту. Ты любишь смотреть, как он переливается всеми возможными цветами.       На самом деле ты просто любишь смотреть. Точнее любил.       Совсем недалеко впереди виднеется малость скалистый берег и автотрасса, и ты направляешь туда. Затягиваешься, стряхиваешь пепел и тут же заботишься о том, чтобы ветер унес его прочь. Ты умеешь заботиться. Видя нынешнюю экологическую обстановку в этом мирке, ты заботишься о том, чтобы твой сын не страдал хотя бы и от твоего существования тоже. Он все же твой сын. А ты любишь своих детей.       Ведь твои дети тебя не предают. Ведь твои дети тоже тебя любят.       Возможно, когда-нибудь — ты ведь не дурак, все понимаешь — они и предадут тебя, но сейчас между вами все в порядке. Твоя милая прекрасная малышка правит собственным миром, и ты уверен, что все у нее получается, ведь ее отец — ты. А твой другой прекрасный мальчик живет в железном лесу, и ты знаешь, что его там приняли, ведь он сын етуна-полукровки. Другой твой умный ребенок все еще в Асгарде, и его отец катается на нем, словно на деревянной лошадке, но все же ты не предавал его.       Просто иногда обстоятельства складываются так, что у тебя — даже у тебя — не остается возможности двинуться. Вправо… Влево… Ты не предавал их. Никогда у тебя не было и мысли, чтобы предать кого-нибудь из них, но они, жители «золотых палат», всегда были против вас. И ты лишь постарался обустроить своих детей в удобстве и безопасности.       Ты постарался на славу. Но этого оказалось недостаточно, ведь своего прекрасного восьминогого мальчика ты спасти так и не успел.       Люди говорят, что чувствуют боль тебя.       Ты идешь неторопливо, наперерез течению, но ты не слишком усердствуешь. Конечно, ты не то сказочное создание перед которым расходятся воды, но все же ты — бог. И ты доходишь до берега довольно быстро. Потушив сигарету о камень на берегу, ты кидаешь бычок в одну из урн в Улан-Удэ, а затем ныряешь рукой под воду и мягко похлопываешь своего сына по боку. Ты выходишь на берег.       Тебе совсем не хочется заморачиваться с тем, как и куда добраться бы на ночлег, — и добираться ли вообще, ты мог бы провести ночь и на берегу, ну правда, — и поэтому ты сменяешь свою одежду и фигурку. На острые плечи прикрытые черной кожанкой с кармашком на груди — для сентиментальной зажигалки — опускаются тяжелые, черные волосы, все еще мокрые от тела Ист-Ривер, а джинсы с рубашкой сменяются на легкое платье серебряного цвета и выше колена. В высоких, сентиментальных кедах неприятно хлюпает, и ты чуть брезгливо поводишь пальцами ног. Подняв руки устраиваешь небольшую, округлую грудь немного удобнее, укладывая ее в районе выточек на платье.       Конечно, ты мог бы придумать и белье, но тебе правда не хочется этим заниматься прямо сейчас. Ты даже мужские боксеры не меняешь на женские, из-за влаги ткань и так прилипает к паху, да к тому же под складками платья ничего и не видно. Не видно, что на твоем женском, даже скорее девчачьем теле мужское, определенно мужское, белье.       Мама, его мать, всегда говорила, что из любой ситуации можно найти выход, а особенно если у тебя есть магия. Что ж. Ты находишься в этом мире уже больше полутысячи лет, и ты все еще не нашел выхода. Однако, выйдя на трассу в облике девушки в мокрой одежде, ты ловишь какую-то фуру довольно быстро.       Конечно, в тебе никогда не было да и нет попытки высмеять не свою прекрасную мать, но все же ее поучения все чаще и чаще оказываются для тебя субъективны. Слишком субъективны. А ты уже слишком мидгардец.       Так же, как и водитель фуры, на пассажирское сиденье которой ты забираешься, с одной лишь маленькой разницей: он тут родился. Рос и жил ничтожным, слабым, без магии и регенерации, без вечности в запасе. Вообще почти без ничего. Ты смотришь на него, прямо в его ярко-зеленые глаза, что выглядят, как отражение твоих собственных. На лицо он красив, на тело — поджар и подтянут. До него ему далеко, но ты не сравниваешь. Или сравниваешь настолько быстро, что даже сам этого не замечаешь.       Ваши глаза похожи, но это все же ничего не значит. Еще у него ярко-рыжая борода. Он похож на канадца. Ты уверен, что похож, потому что за все-все время проведенное тут уже успел научиться различать этих жалких людишек и их «породы». Однако, тебе нет дела до его родины и его дома. Ты просто хочешь убраться отсюда.       Убраться так далеко, как только сможешь.       Настроения нет. Ты не знаешь, как долго пробыл под водой. И ты не знаешь, сколько крови из тебя успело вытечь. Ты очень хочешь, наконец, почувствовать себя в безопасности — похоже, пришло время и тебе вернуться домой. Да. Ты думаешь, что время пришло.       Навести морок не составляет никакого труда, и ты наводишь его, не имея ни малейшего желания строить глазки. Пока рыжий, веселый канадец улыбается шире и вновь сдвигает фуру с места, ты захлопываешь дверь, с глупой иронией в закатывающихся глазах пристегиваешься, а затем тянешься к кедам. Ноги будто издеваются и начинают мерзнуть от мокрой обуви, и ты быстро, ловко развязываешь идеально-белые хвостики шнурков, а затем стягиваешь свои сентиментальные кеды. Чуть поведя кончиками пальцев, ты тратишь почти полминуты, но все же находишь в завалах собственного дома в Рейкьявике теплые, связанные из золотой шерсти высокогорных асгардских барашков носки и натягиваешь их на свои узкие, девичьи ступни.       Канадец начинает болтать, как только ты насылаешь морок. Он не замечает некоторые твои действия, если его разум не может найти им объяснения, или же замечает, находя его. В тот миг, когда ты закидываешь ноги на приборную панель, он видит, как твое платье задирается до самого белья. Ты не видишь, как блестят его глаза, но ты знаешь, что они блестят.       Независимо от того, заметил ли он само твое белье или нет.       Одернув ткань юбки, ты кутаешься в свою куртку и заводишь мокрые волосы за уши. Тянешься к обогревателю, включая его. Усталость, такая же неожиданная, как и холод, укутывает тебя, и ты прикрываешь глаза. По пальцам все еще скользят зеленые огоньки твоей магии, и ты не боишься, что морок спадет. Канадец будет болтать и дальше, будет видеть, что ты слушаешь, будет слышать, что ты отвечаешь.       Ты медлишь около минуты, не понимая, чего не хватает, а затем вновь поводишь рукой. В ней появляется маленький потрепанный плеер с наушниками и твоей любимой — «заунывной», по мнению его матери, — музыкой. Ты вставляешь удобные вкладыши в уши, и звуки органа, наконец, заглушают твои мысли.       Ты засыпаешь в чужом теле, в чужой компании, в чужой машине, в чужом городе, в чужой стране и в чужом мире. Но ты спишь так хорошо, словно являешься человеком мира, и везде твой дом.       Только вот ты не человек.       Люди говорят, что чувствуют боль тебя.       Ты не знаешь, как долго спишь, но когда все-таки начинаешь просыпаться, батарейка на твоем плеере уже села. А чужая рука на твоем колене сжимается вновь и вновь. Затем начинает медленно ползти выше по бедру.       Ты не распахиваешь глаза рывком, потому что ты не боишься чужих прикосновений. Давненько ты уже не боишься этих жалких мидгардцев, и ты веришь, что совсем скоро перестанешь бояться и всех остальных. Например, его. Или его отца.       Хотя… Пожалуй, тебе нужно переосмыслить происходящее, ведь его отца ты не боишься уже давным-давно. Если, конечно, вообще его боялся. Ты ненавидишь его. Ты желаешь ему смерти. Но ты не боишься его, ведь его нет в твоем сердце.       А вот он в нем есть. И его ты боишься до ужаса, ведь не знаешь, сможешь ли противостоять ему. Сможешь ли…убить его?..       Ты не любишь об этом думать. Но ты успел проспать почти сутки, твоя грудь и все твое серебристое, прелестное платье залиты кровью, а еще ты вновь видел «это». Видение. Ты видел смерть Одина. Ты видел смерть Короля Богов. Ты видел его скорбь.       Теплая, мужская ладонь скользит по твоему бедру, и ты не сводишь ноги. Наконец, открываешь глаза. Смотришь на него. Подсохшая корочка твоей крови осыпается из-под носа, с губ, с подбородка и тихо похрипывает на шее, стоит тебе повернуть голову. Канадец этого не видит. Ты не знаешь, что он видит. Почти никогда ты даже и не стремишься узнать, что они видят.       Его ладонь уже на середине твоего сладкого бедра, и ты поворачиваешь голову к окну. Ты осматриваешься, видишь в зеркале заднего вида, что в паре сотнях метров позади осталась какая-то забегаловка, а сама фура стоит на парковке заправки. И ты не медлишь.       Тебе хватает одного движение, и канадец откидывается на спинку своего кресла, а твоя рука уже ложится на его пах. Под пальцами твердый член. Ты мог бы сказать, что делал это уже тысячи раз, но на самом деле наберется чуть меньше пары сотен. Да уж. В прошлых веках и перерождениях ты был более любвеобильным.       Хотя, тогда и люди были более свободными. Более раскрепощенными. Никто тогда вообще не «запаривался», сплетен было много, но все же никто ни за кем не следил, как теперь. И ты собирал себе целые гаремы, наблюдал, принимал участие, контролировал или отдавался под контроль.       Все то время нравилось тебе много больше, ведь много меньше было философов. Никто ни о чем не думал. И ты тоже не думал. Ты развлекался, ты участвовал в турнирах, ты утопал в золоте и чужой крови.       А теперь ты один. Потому что ты идешь в ногу со временем, а время нынешнего поколения — одинокое. Все тут интроверты. Все боятся боли. Все ошибаются и закрываются, а затем причиняют боль другим, ведь лучшая защита — это нападение.       Мерзкие людишки.       Ты расстегиваешь молнию на бледно-голубых, чужих, джинсах и склоняешь ниже. Сверху слышится тяжелый, довольный вздох, и именно на этом моменте ты выпрямляешься, ты подменяешь себя иллюзией, ты возвращаешь плеер и теплые носки назад в свою комнату, в свой дом в самом центре безжизненной пустоши Рейкьявика, а сам распахиваешь дверь. Ножки теплые, а кеды — высохли, и ты быстро обуваешься, пока твоя иллюзия причмокивает своим «ужином».       Где-то впереди садится солнце. Ты не знаешь, останавливались ли вы ночью на ночлег. Ты не знаешь, как долго вы ехали. Ты не знаешь, в каком ты штате вообще находишься.       Однако, ты сбегаешь из чужой фуры, хлопаешь дверью и даже не заботишься о том, когда исчезнет иллюзия: в конце или на середине. Это тебя совсем не волнует. Одним движением руки ты очищаешь свое прекрасное платье, а другим достаешь себе сигарету. Идти недолго, но ты уверен, что успеешь покурить.       Даже если не успеешь — не разочаруешься.       Твое настроение не приподнятое, но все же где-то рядом с этой пометкой. Ты уверен, что всему виной видение — Один мертв. А значит он скоро явится за тобой. Ведь без тебя он — ничто. Без тебя он — не Царь и не новый правитель.       Без тебя он — лишь воин. Но не воин должен и может управлять всеми девятью мирами. Воин может воевать. Воин может держать оружие. Воин может вести за собой людей.       Но воин слаб пред интригами и предательствами.       Но воин слаб.       А ты — пригревшаяся змея, что скинули с полюбившейся груди, и ты чувствуешь, как твой разум медленно просыпается, медленно расцветает вновь, ведь теперь у тебя уже объективно есть шанс.       У тебя есть один единственный шанс.       На то, чтобы плюнуть ему в лицо, а после смотреть, как миры сгорают под его тупой, но до «чертиков» воинственной дланью.       Люди говорят, что чувствуют боль тебя.       Ты доходишь до закусочной за половину сигареты и тушишь ее у входа об урну. Кидаешь внутрь. В забегаловке людей почти нет, но на парковке, чуть впереди и немного за углом, стоит несколько грузовиков. Ты осматриваешь их походя, чуть шмыгаешь носом и проходишь внутрь. Ты даже не смотришь на название.       Внутри играет ненавязчивая музыка, а все столики — в привычном стиле придорожных кафешек, — квадратные и в красно-белую клетку. Ты подходишь в длинной стойке. Ты усаживаешь на высокий барный стул. Ты осматриваешься все еще.       В окошке кухни мелькает какой-то светловолосый, подтянутый подросток — видимо, устроился на подработку на лето, а затем к тебе подходит официантка. В милом передничке. Со странно скошенным, недоверчивым взглядом.       Она почти сразу начинает рассказывать о каких-то пирогах и акциях, будто бы прикрываясь ими и прикрывая свою неловкость перед твоим видом, но ты лишь берешь меню и утыкаешься в него взглядом. Ты заказываешь два самых больших кофе, тарелку с лучшим бифштексом и картошкой фри, а также пару шоколадных кексиков. Ты знаешь, что испачкаешься кексами, как только сможешь, но тебе все же так хочется сладенького. И так хочется есть.       Официантка кидает на твое телосложение легкий, недоверчивый взгляд. Она и правда не верит, что ты сможешь съесть все, что заказал, но ты даже и не смотришь на нее, после того, как возвращаешь ей меню. Легко спрыгнув с барного стула, ты неторопливо направляешь в сторону туалета. Перед тем, как повернуться к нужной двери, происходит уже привычная заминка: иногда ты попусту забываешь, какого пола твое тело. Однако, ты исправляешься быстро, скрываясь за дверью для «девочек».       В отражении твои волосы выглядят как взлохмаченное гнездо, и теперь тебе становится более ясно отчего официантка и тот мальчик-стажер тоже так косились на тебя. Возможно, косились не только они, но ты этого не заметил.       Или не заметила.       На самом деле какой бы пол не был к тебе приписан на данный момент, ты всегда думаешь о себе в мужском, ведь так легче. Так нет никакой путаницы. И на самом деле нет никакой разницы. Ты знаешь, что остаешься самим собой, какого бы пола ты ни был и куда бы судьба тебя ни забросила. И ты очень любишь себя в любой своей ипостаси. Ты позволяешь себе веселиться, когда есть настроение. Ты позволяешь себе тосковать, когда настроения нет.       Прямо сейчас ты замер где-то между, и туда тебя подняла новость о том, что его отец, наконец, умирает, а совсем скоро и вовсе умрет точно-точно. Новость эта выглядит до крайности хорошенькой и определенно тебе нравится. Конечно, Один был и твоим отцом — нет — и был добр к тебе, — нет — но все же решение изгнать тебя было их общим. И его, и его отца.       Разница была и оставалась лишь в том, что с ним у тебя было связано много больше хорошего, а еще он засел у тебя в «сердечке». Его отца ты никогда не любил.       Люди говорят, что чувствуют боль тебя.       Тяжело вздохнув, ты хмуришься и достаешь из закромов своей комнаты в Исландии пыльную расческу. Тебя вновь посещает мысль, что слишком уж давно ты не был дома, и пока ты смываешь с расчески пыль, ты заказываешь себе такси до ближайшего аэропорта. Эволюция эволюцией, прогресс прогрессом, но ты ведь маг. Ты уже давно приноровился ко всей этой «электронике» и умеешь пользоваться ее, при этом ее не имея и продолжая пользоваться лишь магией.       Ближайшее такси доберется к тебе не меньше чем за полчаса, а за это время ты определенно успеешь поесть. Для начала тебе, правда, нужно расчесаться. Ты мог бы сделать это и магией, но волосы всклокоченные и спутанные. Если ты применишь к ним магию, то можешь и вовсе их лишиться.       Наращивать новые не муторно, но все же да, и поэтому ты неторопливо расчесываешь их влажной расческой. Рассматриваешь себя в отражении. Кожа бледнее обычного, а еще под глазами намечаются темные круги. Ты, кажется, похудел. И скорее всего все это — такое же следствие чего-то пугающего, как и кровь носом, но ты об этом не думаешь. Прикрываешь глаза, походя заказывая себе билет в первом классе на ближайший рейс до Исландии.       На волосы у тебя уходит около десятка минут, а затем еще пара на то, чтобы умыться да сполоснуть рот. Вернув расческу на место, ты выходишь назад в зал. Вновь усаживаешься за барную стойку. Твой кофе уже стоит на поверхности, и ты, на свое горе, отпиваешь немного.       Чужая жизнь пролетает перед глазами раньше, чем ты даже замечаешь пластырь на пальце официантки, что ставит перед тобой тарелку с картошкой фри и мясом. Ты поднимаешь глаза на двадцатипятилетнюю Дженни. Рассматриваешь ее печальный взгляд и затаенную ненависть. Где-то там, у нее дома, восьмилетний Карл задыхается, потому что она забрала его единственный ингалятор с собой на работу.       Карл — ее сын, которого она ненавидит, потому что его отец — брат ее матери, и он изнасиловал свою сестру, когда ей было шестнадцать. Ты благодаришь ее за то, что она принесла тебе еду, и впервые, наверное, заглядываешь ей в глаза так глубоко, как только можешь. Ты чуть прищуриваешься. Ты знаешь, что она лесбиянка, что ее родители выгнали ее из дома, узнав о беременности, что она колесит от одной закусочной к другой, ведь над ней словно висит злой рок — каждое место, в которое она приходит, через месяц закрывается.       Люди говорят, что чувствуют боль тебя.       Ты не глядя подхватываешь картошку с тарелки и кидаешь ее в рот. Наконец, ты отводишь глаза, но незаметно поводишь пальцами. Твоя иллюзия растворяется в воздухе прямо перед окончанием минета, а затем появляется в доме Дженни. Ее сын лежит на полу. И правда умирает. Хватает ртом воздух.       На ее бейдже написано Дженнифер. Ты не читаешь и даже в мыслях не собираешься называть ее так, ведь для тебя она навсегда останется Дженни. Ты не запомнишь ее имени, как не запоминаешь и прочие. Но ты запомнишь ее историю.       Ты запомнишь, как она была счастлива со своей девушкой. Ты запомнишь, как ее девушка бросила ее, когда узнала о беременности. Ты запомнишь, как в шесть она упала с велосипеда и заработала себе вечный шрамик на коленке, а после вновь села на велосипед. Ты запомнишь, как весь мир отвернулся от нее, и как она рыдала в почти семнадцать в полночь с большим животом и все еще пытаясь найти ночлежку подешевле.       Ты больше на нее не смотришь. Ты знаешь, что она сильная и страстная. Ты знаешь, что теперь она сломанная. Ты подхватываешь нож и вилку, неторопливо разрезая свой бифштекс. Затем ты кладешь первый кусочек в рот. Дженни уже который год сидит на антидепрессантах, ведь она ненавидит своего сына так же сильно, как боится его. Ты неторопливо жуешь мясо и запиваешь его кофе.       Ты знаешь, как долго она готовилась к этому дню. Ты не можешь сказать, плохая она или хорошая. И ты никогда не станешь говорить и ставить клеймо. Ты не оставишь на ней еще и своего «ярлыка». Ведь ты — не судья, и у тебя нет права.       Ты только наблюдаешь.       Продолжая неторопливо есть, ты смотришь на ее сына сквозь время и налет ее воспоминаний. Он любит ее так сильно, а она на самом деле любит его. Очень и очень сильно. Ты видишь это, но ты не плачешь. Все эти человеческие переживания давно тебя не трогают, однако, ты понимаешь одну простую истину: маленький, темноволосый Карл может стать лишь одним из двух для своей сильной матери.       Либо крестом. Либо спасением.       До окраины городка, до ее дома, пять минут пешком и две минуты бегом. Ты не имеешь на это права тоже, но все же частенько ты любишь вмешиваться, ведь что люди, что боги… Никто и никогда не видит ясно и четко, когда совершает самую большую ошибку в своей жизни. Ты знаешь, что не властвуешь тут, но все же передав магический импульс своей иллюзии, ты погружаешь рыдающего, задыхающегося мальчика в кокон.       И он перестает задыхаться. Он перестает плакать. Он перестает моргать.       Ты накалываешь на зубчики вилки еще одну дольку картошки и указываешь ею на официантку, что протирает и так блестящую стойку. Ты знаешь, что она волнуется. А она знает, что ты все знаешь. И стоит тебе указать на нее, как она тут же смотрит в ответ.       Ты уверенно и медленно говоришь:       — Он умирает там прямо сейчас. На полу. В одиночестве. Потому что ты его бросила.       Никто вас не слышит. Ты договариваешь и съедаешь свою картошку. Затем ты вновь обращаешь свое внимание к тарелке, подхватываешь еще кусочек мяса и жуешь. Еда тут определенно вкусная. Тебе очень и очень нравится.       Отодвинув один испорченный кофе в сторону, ты отпиваешь из второй чашки и даже чуть жмуришься от тепла, стремящегося по пищеводу вниз. Рядом раздается всхлип. Он не твой. А ее. И сын тоже ее. И жизнь эта тоже ее.       Ты не уверен можно ли это назвать вмешательством, но ты все же делаешь кое-что. Ты ставишь акцент. Ты привлекаешь внимание. Ты — вызов. Ты вызываешь Дженни на встречу с ее силой и ее совестью, не предлагая совершить сделки — эта мидгардская чушь отнюдь не по твоей части.       Проходить меньше минуты. Не потому, что ты засекаешь время, но потому, что ты просто знаешь. Проходит меньше минуты. Она выбегает из-за барной стойки и скрывается где-то внутри. Кричит, что ее нужно заменить, и рыдает одновременно. Ты спокойно продолжаешь есть, пока твоя иллюзия мягко стирает капельки пота со лба замершего Карла.       Ты позволяешь не себе, но ей, иллюзии, понежничать. Потому что ты умеешь быть нежным. Ты умеешь заботиться. И ты уже давным-давно выучил для себя одну-единственную и настоящую истину: дети невиновны.       Люди говорят, что чувствуют боль тебя.       Ты расплачиваешься минут через тридцать. Вокруг твоих губ крошки просто восхитительного на вкус шоколадного кекса, а еще им теперь пахнут твои пальцы. Ты можешь быть уверен, что в ближайшие пару часов не станешь курить, ведь если это чудный запах выпечки пропадет, ты себе точно не простишь. Ты отряхиваешь свою серебряную юбку, подтягиваешь рукава кожаной куртки. Пока расплачиваешься, держишь легкую усмешку на самый уголок губ: твое самолюбие не страдает и не растет, но тебе нравится мысль, что ты являешься тем, кто может спасти.       Что ты являешься тем, кто может не только разрушать и привносить хаос.       Стоит тебе спрятать в ладони кредитку и закинуть ее куда-то в ящик тумбы в твоем кабинете, как на входе звенит колокольчик, и высокий мужчина с небольшим, мягким животиком спрашивает, кто заказывал такси. Ты улыбаешься ему во весь рот, и это даже не иллюзия. Твое игривое настроение появляется из ниоткуда и уходить пока не собирается. Юбка платья вскидывается вокруг твоих красивых, длинных ног. И ты идешь навстречу этому мужчине, который определенно повезет тебя в нужную сторону, в сторону твоего дома.       Дженни укачивает своего мальчика на руках и продолжает плакать. Ее сын убеждает ее, что она не виновата, что все это — случайность, но ты, невидимый, сидишь перед ней на корточках и знаешь, что никогда-никогда она не расскажет ему, что пыталась убить его. Еще ты знаешь, что она придумает любую, даже самую жуткую ложь, только бы Карл не узнал, что является ребенком нежеланного инцеста, а его имя — случайный, бездумный выбор. Она притворится бисексуальной, она никогда не скажет, что ее, их, фамилия — подделка. Она будет защищать его до самого последнего своего вдоха, и она взрастит его сильным, умным и смелым мужчиной, который будет защищать женщин, оберегать женщин и который будет обращаться с каждой встреченной им женщиной галантно и мягко.       Ты знаешь, что несуществующая судьба — злодейка. Ты знаешь, что случиться может все, что угодно. Но в ее глазах твоя иллюзия видит, как в ней зарождается жажда жизни, как в ней зарождается сила. И как страх растворяется где-то в тяжелых, горячих каплях ее соленых слез.       Ты садишься в такси, и твоя иллюзия исчезает из их кухни. На самом деле ты веришь, что если ты будешь заботиться о других детях, твоя мать в прошлом позаботится и о тебе, но ты знаешь, что это ложь. Потому что прошлое не вернуть и не изменить. Потому что ты всегда будешь тем, кем являешься независимо от пола и настроения.       И потому что люди будут продолжать говорить, что чувствуют боль тебя, что чувствуют переживания тебя, но никогда и ни на миг они не смогут осознать и прочувствовать хоть малейшую часть твоей боли. И твоего тихого, спокойного счастья. ~*~