Люди говорят, что любят тебя

~*~       Люди говорят, что ты сильнее и со всем справишься.       Ты не уверен, что делаешь все правильно. Ты не уверен, что справляешься. Хотя также ты не уверен и в том, что делаешь вообще хоть что-нибудь.       Оказывается, ты некими неизвестными путями докатил всего лишь до Балтимора. Однако, судя по потраченному времени, либо вы ехали через Гаррисберг, либо же тот канадец — совсем отвратительный водитель с «топографическим кретинизмом».       Или же он хороший водитель. А ты плохой маг. С попользованным девчачьим телом.       Но все же это не суть важно, ведь сейчас ты в безопасности. От мысли, что тебя могли изнасиловать во сне, а ты этого даже и не заметил, ты правда передергиваешь плечами и прячешь напряженный взгляд за окном, где-то в ветвях разлапистых, проносящихся мимо деревьев. И ты пытаешься убедить себя, что теперь-то ты в безопасности. Теперь-то…       — Вы в порядке?.. Что-то не так? — водитель учтив и вежлив, и ты лишь вскидываешь кончики пальцев, при том даже рук не отрывая от собственных плеч. И ты чувствуешь, как появляется этот морок. Тебе кажется, ты даже знаешь: милый, средних лет мужчина видит, как ты улыбаешься ему и лишь легко качаешь головой, говоря, что нервничаешь перед долгим перелетом.       Тебе кажется так, ведь ты видишь, как улыбаются его пока что еще яркие глаза. Он возможно видит в тебе свою дочь. Или же свою жену в молодости. Или же еще кого-то. Без разницы. Ты все еще в платье, и ты уже чувствуешь, что оно станет реальным совсем скоро. Оно нравится тебе слишком уж сильно, а этот его серебряный цвет… Цвет этот до глупого сентиментален, ведь напоминает тебе о доме, о крыльях его шлема, о доспехах на его груди.       Тебе не больно. Ох, нет, после видения-известия о том, что Один умрет, умирает или может уже умер, тебе дышится намного легче и свободнее. Ты ведь знаешь, что он явится за тобой, а когда — вопрос лишь времени да погодных условий. И поэтому ты обнимаешь себя за плечи крепче, заводишь непослушную черную прядь за ухо и улыбаешься на самый уголочек губ. Мысль перескакивает с, возможно, не существовавших домогательств на мягкие, как одеялко, воспоминания, и ты вздыхаешь.       Внутри есть печаль и есть скорбь, но стыда — ни единой, малюсенькой капли. Ты все еще знаешь, что это было несправедливо. Конечно, ты был тем еще пройдохой и шутником и иногда — ты и сам прекрасно это понимаешь, — пересекал черту в своих шутках да шалостях, — но стоит уточнить, что «черту», а не «границу», — однако, разве не ты выручал всех этих снобов и лицемеров?.. Всех этих божков с преувеличенным оптимизмом в каждом вдохе да с настолько густым кровосмешением, что просто поседеть можно от ужаса, только загнав об этом?..       Конечно же, нет. Спроси их сейчас, они скажут что угодно, но останутся невинными детьми, в то время, как ты естественно будешь главным злодеем и разбойником. Говоря обстоятельно, в твоей жизни были моменты, когда ты мотался по Свартальвхейму и Дикому Западу и действительно был просто азартным, грубым негодником, который вальяжно обкрадывал самых восхитительных дам и совращал их богатых мужей, но все же те моменты уже давненько так истрепали себя и прошли. И ты сам прошел далеко вперед.       Но никогда, ни единого разу не было так, чтобы ты дошел до «границы», чтобы ты ступил на нее и чтобы ты… Конечно, ты не безвинен, и было бы глупо рассуждать обо всем этом, проклинать всех и вся, при этом считая себя, как любят говорить людишки в Мидгарде, «белым и пушистым». Но вина твоя не больше не меньше чем у всех остальных.       Ты убивал. И он тоже.       Ты лгал. И он тоже.       Ты предавал. И — ох, надо же, глядите, какая неожиданность, — он тоже.       Однако, ты здесь, в этой клетке для пожизненно бедных, — на деньги, или на эмоции, или на чувства, или на время, — переполненных мечтаниями и также переполненных никчемной бравадой. Ты в тюрьме. Ты гниешь тут, сгниваешь раз в сотню или может полторы лет и возвращаешься совершенно иным. Ты продолжаешь верить, что не меняешься внутри, но ты безотчетно и вечно боишься, что когда-нибудь изменишься так сильно, что просто потеряешь себя. И это твой личный катабасис*.       В то время, как у него происходит лишь одно. В его никчемной жизни происходит лишь анабасис*, и он в этой трактовке ни капли не связан ни с «адом», ни с военными делишками. Ведь его анабасис ведет его к трону. К тому самому Асгардскому трону, в который ты верил всю свою потрепанную божественную жизнь. К тому самому Асгардскому трону, которому ты верил, когда он своим блеском и золотом, да к тому же наравне с Одином, шептал тебе, что ты тоже достоин.       Люди говорят, что ты сильнее и со всем справишься.       Водитель везет тебя в Вашингтон. На протяжении пути ты безрезультатно пытаешься уснуть или занять еще чем-то, но… В такие моменты ты молчаливо жалеешь, что не любишь и просто не терпишь в довольно большой степени всю эту «электронику», ведь понимаешь: есть миллионы «приложений», которыми ты мог бы себя занять. И ты мог бы превратить себя в тупоголового человечишку на пару часов поездки. Ты мог бы испытать на себе малюсенький, безответственно отрывочный кусочек эксперимента небезызвестного Павлова. Ты мог бы добровольно согласиться на собственное бездумное порабощение.       И ты, конечно же, не слишком хорошо запоминаешь имена, хоть и запоминаешь встречи, однако, его имя ты помнишь. Помнишь, как спросил в тот единственный ваш раз тет-а-тет, понимает ли он, что собаки не таким уж многим отличны от их хозяев?.. И ты помнишь, как он посмотрел на тебя. В его глазах была боль его народа, в его глазах было такое грубое, неотесанное и неприглядное знание, что ты, кажется, даже вздрогнул. Но ты так и не отвернулся.       Почесывая за ухом очередную собаку, Павлов прекрасно знал, что террор, как отрицательная эмоция, вызывает точно такое же привыкание, что и еда. С той лишь разницей, что еде псы радуются. А с террором постепенно устают бороться.       Просто…выматываются. Просто опускают лапы.       Ты знал, что он прекрасно понимал и свое положение, и положение в своей стране. Хотя, скорее ты понял это позже. Сказать, когда именно, ты, конечно же, не можешь, но все же… Если бы напротив тебя появился кто-нибудь, кто спросил бы, понимаешь ли ты сам… Ты не уверен, что в твоих глазах отразилась бы боль твоего народа при твоем ответе. Потому что народа твоего у тебя никогда и не было. Даже невзирая на то, что ты и етун, и ас, и маг, ни тем, ни другим, ни третьим ты никогда не был хотя бы в половину от полногласного значения.       И ты никогда бы не стал.       Но отвечая, ты бы не показал ничего в своих глазах. Ты бы не показал своей боли и своей усталости от гонений. Ты бы не показал своего страха.       Потому что даже внутри тебя есть эта капля слабости. Потому что даже тебя можно сломать. Можно было бы. Если бы ты сам позволил.       Но больше ты не позволишь. Раньше тоже позволял вряд ли, ведь ссылка — это лишь ссылка. Небольшое принудительное путешествие. Долгое безвозвратное путешествие. Ему тебя не сломать. Ты не станешь привыкать к «электронике» и этому тотальному, но такому сладкому и приятному безмыслию. И ты не опустишь руки. Ты не перестанешь бороться.       Уж чем хорош этот мир — как бы ни странно тебе это было признавать, — так это опытом. Ох, именно его ты не просто испил тут до дна. Тут ты научился создавать свой. Не только в долгих и не очень отношениях, но и просто попутно. То тут. То там.       Людишки такие забавные. Что ни миг, так у них что-то случается. И всегда найдется событие, из которого можно вынести урок, если посмотреть обстоятельно и бесстрастно. Они так правда почти и не смотрят, даже когда голодают без эмоций, все равно упиваются болью, но вот ты… Что тебе боль, если она — словно очередной вдох? Что тебе страдание, если ты родился в нем и уже даже не поворачиваешь к нему свой взор, привыкнув идти бок о бок?       Ты умеешь то, чего не умеют они. Ты никогда не скажешь, что учишься у них, но ты так же и не можешь сказать, что не изменился с тех пор, как случайно ступил сюда и больше не смог выйти.       Иногда думая об этом, ты смеешься и тянешься к сигарете. Он и его отец швырнули тебя с моста в неизвестность, а ты — так долго вольным ветром шатающийся по вселенной, — под конец или же в какой-то момент решил ступить в Мидгард. И это стало твоей и лишь твоей ошибкой. Ведь Мидгард просто забрал тебя себе. И больше не отпустил.       Стоит ли вновь допускать мысль о том, что за тобой никто так и не пришел?.. Ты не знаешь.       Люди говорят, что ты сильнее и со всем справишься.       Ты мог бы назвать это дремой, ведь ни единого видения не появляется перед глазами. Но и бодрствования, как такого нет тоже.       Значит пусть будет дрема. Дремота.       Вы доезжаете до аэропорта. Не быстро, не медленно. Просто в какой-то момент ты чувствуешь, что машина под тобой остановилась. И ты распахиваешь глаза. Таксист вставляет пару слов о сумме в середине текста о своем сыне, который недавно выиграл какой-то музыкальный конкурс в Европе и вскоре должен приехать навестить семью вместе со своим парнем. В его голосе ты не слышишь ненависти или порицания, пока достаешь из закромов своей запылившейся квартиры в Рейкьявике кредитку. Ты сам тоже думаешь, что ненависть это глупо.       Похоже, всю дорогу морок так и продолжал болтать с этим приятным мужчиной, ведь он лучисто улыбается тебе, отдавая прямоугольник пластмассы назад. Еще он желает тебе удачного полета. И он смотрит на тебя так, как никогда на тебя не смотрел ни один из твоих отцов.       Как чудно.       Ты уверен, что ненависть это глупо, и даже когда ты думаешь, что ненавидишь его или его отца, ты уверен, что глубоко внутри испытываешь нечто иное. Возможно, даже нечто полярное.       Ведь ненависть — это глупо. Вот месть — сладчайший, холоднейший и сочнейший плод, что тебе доводилось вкушать, но ненависть… Ненавидеть тех, кого не знаешь, и ненавидеть тех, кого знаешь — одно и тоже. Ненависть — непримиримость с отличиями, и ничто большее.       Ты покидаешь такси. Ты поднимаешься по лесенке к дверям аэропорта трусцой. Солнце уже давно село, однако, на входе все еще много людей. Похоже, совсем скоро вылет. Или может несколько.       Ты заправляешь непослушные пряди за уши, пока истерично сжимаешь зубы и создаешь свои документы, а также помещаешь сведения о них во всевозможные базы. Ты уверен, что уже взрослый, ведь только дети имеют право на то, чтобы вставать в «позу», вскидывать подбородок и говорить, что они не желают понимать, не желают принимать, не желают делать то, что требуется, чтобы продолжать вертеться в обществе. Ты уверен, что ты уже не ребенок.       Даже когда ты почти у самого входа сталкиваешься с каким-то светловолосым, высоким, широкоплечим мужчиной, и тот оттаптывает тебе обе ноги — пачкая идеально-белые носы твоих сентиментальных черных кед, — ты веришь, что ты взрослый. Конечно, ты скалишься и шикаешь на него так, что он отшатывается и роняет свой портфель, который так же строг, как и его костюм.       Но все же ты не начинаешь ненавидеть его тут же. В один миг ты злишься, а уже в следующий — отворачиваешься и забываешь о нем.       Ты и сам не успеваешь осмыслить то, как понимание появляется и пропадает внутри твоей головы: тот мужчина тоже куда-то торопится, а его прозрачные, голубые глаза в отличие от его рта говорят много больше. И они успевают, они извиняются до того, как ты отворачиваешься.       И если не это является мерилом взрослости, то… Что же?       Ты не уверен, но, наверное, нечто другое, ведь даже несмотря на то, что ты вроде как взрослый, за тобой так никто и не пришел. За тобой все еще не пришли. Хотя, скорее всего, в том месте, что был тебе домом, о тебе уже давным-давно просто забыли.       Люди говорят, что ты сильнее и со всем справишься.       Внутри аэропорта высокие-высокие потолки и не так много людей, как машин на парковке. Большинство стен, что выходят всеми своими окнами наружу, на улицу, испещрены этими самыми окнами. Ты неторопливо, почти что прогуливаясь, бредешь по широкому коридору в сторону туалетных комнат. В другой стороне остается таможенный контроль, проверка билетов и еще множество различных стоек, названия которых всегда были тебе по боку.       Прямо сейчас ты направляешься в туалет. Сам ведь понимаешь, что тебе не нужны проблемы, но тебе нужен и паспорт, и билеты, и еще желательно какая-нибудь сумочка, чтобы выглядеть не так подозрительно. Желательно такая же сентиментально-серебристая, как и платье.       Ты проходишь в туалет, в одну из кабинок, и в этот раз ты не останавливаешься на входе, потому что помнишь свой пол. Еще ты помнишь, как выглядит твое лицо, и поэтому, усевшись на крышку унитаза, довольно быстро составляешь себе «историю». Твои пальцы двигаются медленно, неспешно, а между ними сплетаются ярко-зеленые нити твоей магии. Нити эти путаются, переплетаются, в одно мгновение создавая целую сеть, а уже в другую разрушаясь и становясь просто путанным клубком.       Ты проводишь в кабинке не так много времени, и вот документы уже легко ложатся тебе в руку. Паспорт выглядит слишком подозрительно новым, но стоит тебе провести короткую черточку большим пальцем поверх, как один уголок загибается, другой становится более потрепанным. Как впрочем и вся обложка.       Теперь он выглядит, как паспорт сумасбродной, ветреной особы, и на твоих губах появляется усмешка. Тебе не хочется быть сейчас собранным или покладистым. Тебе хочется хаоса. Всегда тебе хочется именно хаоса.       По пути к выходу ты случайно бросаешь взгляд к зеркалу. Что самое удивительное — когда смерть подкрадывается катастрофически близко, ты не можешь убрать ее тень со своего лица, как бы ни старался. Конечно, ты можешь взять на вооружение косметику, но ни единого разу ты не делал этого. И сейчас делать не собираешься. Да, под твоим глазами залегли туманные, глубокие тени, а бледность уже настолько явная, что впору начинать плакать. Ты, по правде говоря, даже понятия не имеешь, что за недуг постиг тебя в этот раз, но тебе и дела до этого нет. По правде говоря.       Не меняя в своем образе ничего — лишь добавив-таки прелестную сентиментальную сумочку, — ты выходишь из туалета и сразу направляешься к стойке регистрации. Иногда перед смертью, в зависимости от болезни, ты можешь упасть в обморок или же заметить на теле язвы. Это станет уже далеко не первым, даже если до этого других не было, звоночком. Это станет последним.       Однако, иногда не происходит ничего. Или же почти ничего. Ты не уверен, что хочешь думать об этом, и поэтому не думаешь. Но все же тебе всегда казалось, что лишь потеря сознания является для бога тем мерилом, которое достойно похода к лекарю.       Или же доктору. Врачу. Медику.       Ты проходишь все-все бесчисленные стойки довольно быстро. Замедляешься лишь в мгновение, когда у тебя спрашивают о «Цели поездки». Думаешь ты довольно долго, хотя с виду проходит лишь больше пары секунд. Тебе нечего сказать. Ты не уверен, что все еще можешь дать определение слову «цель». Ведь в твоей жизни больше нет целей. В ней нет конечных точек. И в ней нет тех прямых, которым ты мог бы следовать.       Ты полностью свободен. Ты окончательно одинок.       Жаловаться глупо, да, впрочем, и недостойно. Ты ведь бог. Или же был им когда-то. Однако, тут тебе все истинно чуждо. И с каждым годом, с каждым веком все чуждее. Непонятные люди и один-единственный непонятый ты. Ни друзей, ни даже врагов.       Люди говорят, что ты сильнее и со всем справишься.       Твои глаза блестят яркой-зеленью, когда ты подходишь к этим огромным панорамным окнам, уже пройдя все-все бесчисленные стойки. Ты смотришь на огромных, механических птиц. А перед глазами летят орлы, живущие высоко-высоко в горах и далеко-далеко в центре плоскости Асгарда. Ты вспоминаешь, как однажды он потащил тебя в эти горы за пером. Глупый-глупый еще не царь так хотел доказать отцу, что достоин… Ты пошел тогда с ним. Ты был не мал, но ты определенно и не был велик.       Вы были…друзьями?.. Возможно. Ты не можешь, да, впрочем, и не стал бы говорить точно теперь. Ты пошел за ним в горы тогда, ты ходил за ним в набеги на цвергов временами, ты не пошел бы за ним сейчас.       Хотя он вряд ли бы подпустил тебя к своей спине.       Но тогда ты пошел за пером, которое было тебе не нужно. Тогда клювом ты получил удар, которого не хотел.       Огромные механические птицы за стеклом садятся и взлетают. Ты засматриваешься, не замечая, как летит время. Только когда какой-то светловолосый мальчишка задевает тебя плечом и зыркает на тебя, обернувшегося, своими голубыми глазами, ты видишь, что посадка уже давно началась. И ты не спешишь. Бросив последний взгляд за окно, тоже идешь в нужную сторону.       Шрам на правом боку далеко не сентиментален. Конечно, теперь он уже не болит. Как впрочем и та половина печени, что так радушно все же оставил тебе могучий орел. Ведь вторую половину ты отдал ему за его прихоть. И ты так ничего и не получил взамен. Никаких извинений, никаких смущенных произошедшим слов… Лишь жесткий и грубый хлопок по плечу.       Именно он стал для тебя второй половиной утерянной печени.       Тот день был не первым, когда ты четко и ясно заметил, что боги — те еще звери. Тот день был не первым, когда ты возмущенно скрылся в своих покоях, подлатывая себя, зализывая свои раны. Он устроил пир в свою честь, и медовуха с вином вновь полились рекой.       Так же, как твоя кровь пролилась на сверкающий белизной снег на вершине горы, когда острый клюв орла разорвал тебе бок.       Его называли великим и чуть ли не качали на руках. И ты можешь с твердой, глубинной уверенностью сказать, что он ни единым словом не обмолвился о тебе, когда рассказывал, как добывал то перо. Никто и никогда не любил говорить о тебе.       Ведь все так боялись, что ты придешь и что-нибудь испортишь. Но разве же именно ты был тем, кто портил?       Люди говорят, что ты сильнее и со всем справишься.       Удобное кресло у иллюминатора и мягкий подголовник. Вы в полете уже пару часов. Стюарды и стюардессы уже успели раздать не слишком хорошего качества еду и напитки. Ты взял себе билеты в первый класс, но вместо того, чтобы отдохнуть, ты только и видишь перед собой маячащего стюарда. Светловолосый. Высокий. И с яркими, голубыми глазами.       Ты не смотришь на него, даже не грубишь, когда он начинает тебе надоедать. Твои глаза все говорят за тебя.       Конечно, ты прекрасно знаешь, что мог бы устроить сцену, раскричаться, обвинить его в посягательствах… Но ты живешь тут уже так долго. И ты знаешь, что «вежливость», о которой забыли боги и постепенно начинают забывать люди, довольно интересная вещь. Довольно важная вещь. И довольно трепетная вещь.       Тебе нравится вежливость. Не только от того, что иногда она может быть острее копья, но и потому, что она просто нравится тебе. Бросая очередную деву или очередного юношу, ты не распаляешься, но все же стараешься быть вежливым. Холодным. Но все-таки вежливым.       И по правде ты сам не знаешь, зачем тебе это. Возможно, тебе кажется, что это занимательная игра. Или же тебе просто скучно. Хотя может, извиняясь перед другими, ты пытаешься восполнить те извинения, которых сам так и не дождался.       Кровь начинает идти неожиданно. Ты сам и не замечаешь её вовсе, всё смотришь и смотришь в иллюминатор, пытаясь вообразить, что это не «самолет», а сам Биврест, и он уносит тебя далеко-далеко прочь. Но какая-то милейшая, даже на вид уже уставшая девушка, неожиданно вскрикивает, когда проходит мимо. И ты вздрагиваешь, поворачиваешь голову, вскидываешь брови… Она лопочет что-то про кровь, про платье, про болезни и про давление. Она истерично подает тебе салфетку.       Ты принимаешь ее, конечно же, но уже знаешь, что одной не хватит. И двух не хватит тоже. Зажимая нос, ты гнусаво просишь упаковку салфеток и провожаешь встревоженную стюардессу взглядом. В проходе успеваешь заметить ошарашенного, испуганного и того самого светловолосого стюарда.       Он пятится так, словно пытается откреститься от чего-то уже сотворенного. От чего-то, что ему так никогда и не удастся «отмолить».       Твой взгляд за него не цепляется, ведь такая реакция людишек на кровь, что временами буквально хлещет из твоего носа, уже привычна. Вновь обратив взор к иллюминатору, ты вздыхаешь, чуть прикрываешь глаза. И понимаешь, что ответил честно, когда у тебя спросили о «Цели поездки».       Ты ответил:       — Я еду домой. ~~*~~