Люди говорят, что любят тебя

~*~       — Он… Он умирает, Хеймдалль!       Ты вылетаешь из зева яркого, переливающегося моста и тут же выпаливаешь ту самую фразу, что бьется в твоей голове на протяжении уже слишком долгого времени. На одном из согласных прорывается рык разъяренного льва, но имя стража звучит лаконично. И это лишь подбешивает тебя еще сильнее.       У тебя ничегошеньки не осталось. Совсем ничего. Конечно, есть Асгард… Конечно, еще почти десяток миров, что уже покорились тебе… Конечно, еще есть Сиф, но Сиф ведь никогда не была для тебя кем-то настолько родным, насколько…       Ты знаешь, что являешься зарвавшимся глупцом и эгоистом, но ты даже представить себе не можешь в насколько большой степени. Твое лицемерие подпитывает твое самовосхваление, а то подпитывает силу, и так по замкнутому кругу. Ты знаешь об этом. Конечно же, ты знаешь об этом, но ты отмахиваешься от своего разросшегося эго, как от назойливой мухи, и лишь ради того, чтобы это самое эго приголубить. Чтобы холить его. Чтобы поглаживать его.       Твои руки сжимаются в кулаки. Ты вызвал мост прямо на посадочную полосу, как только его увезли на скорой, только стоило ему сойти с трапа. Ты так взволнован… Ты так испуган… А еще ты…       По рукам бегут искры. Твои маленькие ручные молнии. Твои маленькие показательные разряды той мощи, что спрятана в твоем прогнившем сердце. Тебе кажется, что еще одно мгновение и ты потеряешь контроль.       А страж внемлет тебе, но не разделяет твоего ошарашенного напряжения. Вытащив меч окончательно, он упирается острием в пол, а после его взор вновь касается вселенной у тебя за спиной. Он пронзает пространство, словно алый, разгоряченный в печи клинок пронзает плоть врага.       А затем его голос пронзает твое сердце.       — Да.       Тебе не нужен был этот пустой, но отдающий колкостью ответ. Ты ведь даже не задавал вопроса. Ты не просил ничего, ты просто… Ты просто… Так испуган. На кону не стоит ни царство, ни тысячи жизней, ни переливающееся, сочное золото. На кону по сути-то не стоит совершенно ничего важного.       Только он. Высокий. Своевольный. Острый на язык и на эти эльфийские клинки, закаленные в лучших кузницах Альвхейма, но…не в твоей кузнице. И не тобой. Ведь ты, один из лучших кузнецов, недостоин того, чтобы касаться его оружия. Ты не достоин того, чтобы касаться его плеча. Ты просто недостоин.       Не потому, что его изгнание было частично и твоим решением тоже. Не потому, что вы уже давно не были так близки, как когда-то в юности. Нет-нет-нет, это все блажь, это все шелест иссушенной листвы. Оно не стоит внимания. Ни твоего, ни чьего-либо еще.       Ты понял, что больше никогда не будешь достоин ничего, что хоть как-то, косвенно, связано с ним, в тот самый миг, когда он собирался сбежать. Упомнить, как много столетий назад это было, ты сможешь вряд ли, но ты помнишь цвет его плаща и чувства его взгляда. Легкое удивление, ведь он не ожидал встретить тебя в одном из коридоров дворца так поздно, глубокой ночью. Еще тихая скорбь, ведь его заточили за последнюю из проделок глубоко в темницы, а уже завтра должны были изгнать навсегда.       Его плащ был темно-зеленым. А ты знал его достаточно долго, чтобы запомнить его отношение ко всем оттенкам насыщенной зелени. И если светло-зеленый был его счастьем, был его свободой и его прекрасной, такой прекрасной радостью, то темный, темно-зеленый был его трауром.       Теперь, после того, как в начале ты потерял мать, после — отца, ты тоже знаешь, что такое траур. Тогда, во время его побега, ты познал ярость, ты никак не мог понять, отчего он тогда глянул на тебя со всеми этими чувствами, что поверх были присыпаны еще и бесконечной, горькой обидой, были присыпаны предательством, рана которого никогда не затянется… Ты так разозлился. Позвал стражу.       И только лишь недавно ты понял, что он… Он хотел лишь быть таким же нужным. Хотел лишь быть таким же нужным тебе, как ты был нужен ему.       Если бы он появился сейчас здесь и спросил тебя, с чего это ты вообще взял, что нужен ему, ты бы ничего не ответил. Ты бы позволил ему засмеять себя. Ты бы позволил ему после вновь исчезнуть.       Траур наступает после смерти. На всем твоем веку он надевал траур лишь один единственный раз — когда ты его предал. И ты так сильно боишься этой единственной мысли… Ты так сильно боишься того, что умер для него…       Но ты знаешь, что это так. Конечно, ты доверчивый. Конечно, ты не такой уж умный. Конечно, ты не такой уж хитрый. Обо всем этом он говорил тебе всегда и без стеснения, и ты так верил ему, ты так верил ему, ведь в большинстве случаев и когда вы были наедине, он говорил тебе правду, но… Он тебя так и не предал. И на самом деле — ты знаешь это, — он и не собирался.       А ты предал. После умер для него. И кроме количества предательств, и кроме еще кое-какой мелочи, между вами одна лишь разница: он в тебе совсем не нуждается, пока ты в нем — да.       Ты не замечаешь, что застрял на середине шага обездвиженный, и из этого замороженного состояния тебя выводит голос стража. Все еще спокойный и такой…безразличный? Да, именно. Вот в этом-то все и дело. Ведь никто и никогда, наверное, не скучал по нему и не нуждался в нем так сильно, как ты.       — Этот раз уже не первый. Далеко не первый. И…       — И ты молчал все это время?!       Тебе кажется, что ты сорвешься прямо сейчас. Где-то на другом конце Бивреста, над всей плоскостью Асгарда сгущаются тучи твоей ярости и злобы. Твоей ненависти.       Ненависти, которая на самом деле, обходя всех остальных виноватых, всегда все равно возвращается назад к тебе.       — Всеотец поставил запрет и…       — Я же приказал тебе, рассказывать мне все! Я приказал!..       Ты бессильно сжимаешь руки в кулаки, потому что ты чувствуешь себя именно так: немощным. Разбитым. Живым, но все же умершим. Ты хочешь подойти, ты хочешь с кем-нибудь подраться, ты хочешь кого-нибудь избить… К примеру себя. Но тебе ведь и так больно.       Когда страж говорит:       — Я слушаюсь лишь одних приказов. Его приказов. Так же, как и ты.       У тебя раскрашивается сердце. Ярко-алая крошка сердечного рубина осыпается у твоих ног. Ведь страж говорит об Одине. Ведь это ты все же послушался Одина, хоть в какой-то степени, малейшей степени, и был не согласен с его изгнанием. Ведь это ты не ослушался Одина, даже тогда, когда столетия спустя уже начал определенно и открыто волноваться.       Время ведь шло. А возвращать его никто и не собирался.       И Одина тоже ослушиваться никто не собирался. Собираться кроме тебя было некому, но разве ты хоть когда-нибудь переставал трепетать от одной лишь мысли, что можно было бы пойти против отца?.. Конечно же, нет.       Развернувшись, ты поворачиваешься к мосту лицом и воздух вокруг разрывается от твоего громоподобного голоса, который приказывает направить его к Мидгарду. А позади безликий страж поднимает свой меч.       Тебе кажется, что ты еще можешь все исправить. Даже сейчас ты еще можешь что-то…       Ох, вряд ли. ~~*~~