Люди говорят, что любят тебя

~*~       Люди лгут тебе без любви.       Аэропорт. «Карета» скорой помощи. Писк твоего сердца.       Тебя оплетают проводами почти сразу по приезде — как только, спустившись с трапа, ты оказываешься в бело-красной машине. Кажется. Сказать точно ты не можешь, ведь сознание немного мутное.       Однако, тебе хотя бы не придется подсчитывать во сколько для тебя обойдется эта поездка на «карете» скорой помощи. С твоего прошлого нахождения здесь цены не изменились и медицина уж точно не подешевела.       И вроде бы деньги тебя заботят не слишком. Денег у тебя много и много больше, чем нужно бы. Но это не важно. Ничто не важно. Все бессмысленно.       Ты знаешь, что умираешь. Ты чувствуешь это, не касаясь себя и кончиком пальца: оно глубоко внутри. Но ты ничего с этим не делаешь. Ты неторопливо вкушаешь это чувство, прекрасно зная, что это лишь кровь у тебя во рту. Твоя собственная кровь. У тебя на языке.       Твоя кровь у тебя на платье. Но она больше не идет носом. Перестала идти еще на середине полета, наверное, но ты уверен, что до этого мига успел истратить весь запас салфеток на борту. И все эти проводники, все эти проводницы были такими взволнованными.       Ты не знаешь, несет ли компания ответственность, если пассажир умирает на борту, но тебе и не интересно. Даже зная, что умираешь, ты не боишься и бояться не собираешься. Ведь помнишь этот привкус смерти на языке и помнишь, что чувствовал каждый прошлый раз. Что начинал чувствовать еще за десяток минут.       Жалость не кажется тебе уместной, и ты себя не жалеешь. Пока летишь вроде и хочешь поесть, но от еды воротит. Буквально наизнанку выворачивает. И хочется закурить.       Но ты в самолете!       И это бесит сильнее всего из всего происходящего вокруг — то, что у тебя уже нет магии для перемещения на столь огромные расстояния, и поэтому ты должен терпеть часы перелета без курева. А еще должен терпеть очередную слабость, что очевидно является очередным знамением приближения смерти к тебе, а тебя — к смерти.       И ведь пальцы-то пахнут выпечкой все еще, хоть и слабо совсем, но тебя это уже не заботит. Кажется, сентиментальность вытекает из тебя вместе с кровью. Какая потеря.       Кровь не убивает в тебе радость от возвращения домой. Кровь течет у тебя из носа. Кровь пачкает твое платье. Кровь комком скатывается по пищеводу в желудок, когда ты ее сглатываешь. Вначале внутрь проваливается один склизкий, горячий ком, затем второй, но не успеваешь ты моргнуть, как насчитываешь уже шестой или пятый.       Она не останавливается. А ты наполняешься и разбухаешь изнутри.       Твоя кровь точно не понимает, почему она внутри не того органа не того размера и не того назначения. Твоя кровь начинает паниковать.       Венозную берет у тебя на анализ милая медсестра скорой помощи, — у нее приятные черты лица — пока тебя везут от аэропорта Кефлавик в сторону города. Она мила и уже не молода. А еще улыбчива. И она поправляет юбку твоего милого платья, когда тебя уже укладывают на перекатные носилки и засовывают в зев «кареты». Она кивает тебе так, словно ты кивнул ей в ответ, словно ты поблагодарил, что она прикрыла твои бедра и твое белье, но ведь ты не поблагодарил.       Ведь тебе все равно. Ведь тебе плевать.       Ты так слаб и так беспомощен, но ты не плачешь, а все о чем можешь думать — обернется ли очередная смерть возвращением или этот раз последний. Этот раз окончательный. Тебе ли расстраиваться? Нет, конечно. Ты был уже везде, где только мог побывать и где бывать не хотел. Ты пробовал все, что только попробовать мог, и ты падал так низко, как дано пасть не каждому.       Но ты не хотел бы пропадать без вести. Ведь еще ни единого разу никто тебя не любил.       Люди лгут тебе без любви.       Так вот ты не плачешь и все еще можешь соображать, ведь знаешь, что не имеешь ни малейшего желание катиться до Рейкьявика. Тебе много больше подходит Рейкьянесбайр, но вот сил на то, чтобы выйти, испариться, исчезнуть из машины, у тебя нет. И хочется чуть ли не выть надсадно от безысходности, ведь каждый раз с тобой происходит одно и то же.       Чем ближе к тому самому, смертному, одру, тем меньше в тебе магии и тем сложнее для тебя любое, даже малейшее действие. Но эти мгновения все же переходящи. По крайней мере сейчас, пока ты еще можешь сознательно дать себе на жизнь десяток суток, если не пару недель, ты знаешь, что магия вернется к тебе.       Хоть и не сразу.       Люди лгут тебе без любви.       Они гонят по сорок первой на юго-запад. Медбрат держит твою руку, медсестра уже взяла кровь и что-то делает с ней. Ты сглатываешь снова и снова, а твои глаза закатываются. Слабость подавляет. Ты не помнишь, когда ел и пил. Язык распух и весит тонну.       Естественно, есть толика интереса глубоко внутри: от чего на этот раз, а? Что именно теперь?       Ведь просто так никто не умирает. Да, конечно, можно умереть от старости, но ты молод! Ты молод, горяч и ты полон чувств. Ты полон интереса и стремлений. Ты полон желания жить, смотреть, дышать и просто… Просто быть.       Поэтому тебе и интересно.       Может быть это анемия? Или что-то еще связанное с кровью? Было бы глупо при стольких кровотечениях говорить о болезнях дыхания или скелета, ты ведь не слабоумен.       И ты слышишь сирену у себя над головой — ее рев, словно больной вой твоего чудного сына, затягивает тоску внутри тебя в жесткий, грубый узел. И ты не чувствуешь, что они торопятся. Ты не чувствуешь их волнения. Хотя медбрат и держит твою ледяную, влажную руку своей — большой и теплой, — ты не чувствуешь, как он сжимает ее. Потому что он не делает этого.       Им нужны твои деньги. Возможно, когда-то они хотели быть спасителями и помогать людям, но сейчас они уже вымотаны. Не секрет, что врачи на этом забытом всеми возможными богами острове перерабатывают как нигде. Не секрет, что никто ничего с этим делать не собирается.       До Рейкьявика — куда ехать тебе не нужно да и не хочется вообще-то, почему бы им просто не садить тебя, словно шкодливого безбилетника, — еще чуть меньше часа, но, так как переезд долог, в машине есть все необходимое. Твое сердце, а точнее пискливый отзвук его биения, тут есть тоже, и в какой-то момент он начинает действовать на нервы. Ты замечаешь не сразу, как начинаешь приходить в себя.       Звуки становятся отчетливее. Место, куда бессовестно и без спросу воткнули капельницу, побаливает. Впереди, сквозь окошки, ты видишь небо, но не видишь линии горизонта — слишком уж низко она находится. Вместе с этой линией ты не видишь и склонов равнин, ты не видишь травы и камней, ты не видишь моря далеко-далеко впереди… У медбрата слишком большой нос и некрасиво посажены глаза. Кроме этого его руки неприятные, но тебе приходится смотреть на них, потому что смотреть на небо сил у тебя нет.       Ты смотрел на него весь полет. И ты хотел покурить. Казалось бы место и окружение сменились, но ты все еще якобы должен смотреть на небо.       И все еще хочешь покурить. Выкурить пачку, заставить табачный смрад впитаться в твою кожу и пронизать твои кости, а еще зацепится упрямым репеем за это дрянное, багровое платье — вот, чего ты хочешь.       Смотреть на мерзкие мужские руки с короткими пальцами — вот, что ты можешь.       И эти вещи до раздражения не соотносятся.       Его рука начинает потеть, но ты лишь только возвращаешься в свое собственное тело. Ты только в самом начале пути, и двинуть рукой для тебя непосильная задача — той, что начинает потеть тоже, заражаясь от чужой руки. Вторая истекает кровью. К сгибу локтя медбрат прижимает ватку, и она алая, она яркая, она сочная. Даже кусать не нужно, чтобы заставить ее скулить, кровоточить и биться.       Она уже сама по себе на грани. Как и ты — это тайна. Тайна, запертая глубоко внутри тебя.       И тайна эта — тотальный животный ужас, тобой отрицаемый.       Люди лгут тебе без любви.       Первым, что приходит тебе на ум, когда, наконец, удается пошевелить пальцами и освободить их из потного, удушающего плена чужой кожи, становится гемофилия. Возможно, происходящее — какая-нибудь ухудшенная ее версия. Ухудшенная до смерти. Ухудшенная до исчезновения. Ухудшенная до распыления.       Да-да, до смерти.       Пока пробирку с твоей кровью помещают в какую-то супер медицинскую штуку, в которых ты ничего не понимаешь, ты делаешь вдох поглубже. Слабость отступает медленным отливом, и морское дно показывается — среди ракушек валяется твоя разбежавшаяся магия. Ты выдыхает до вакуума, а затем дышишь свободнее и идешь собирать ее по кусочкам. Оставаться здесь, в этом железном коне, что пришел вместе с технической революцией и эволюцией людишек, тебе больше не нужно.       С каждом секундой ты видишь это все четче и четче.       И все еще не видишь, где именно вы едете. Ты не видишь этого, — ничего, кроме гребанного неба, ты не видишь, — но понимаешь, что слишком быстро уезжаешь от того места, где лежит оставленный тобою магический камень, что может переместишь тебя к дому. И тебя это не устраивает. Не устраивает настолько сильно, что ты подрываешься, дергаешься вперед, садишься на каталке и комкаешь в руках жалкие остатки магии.       Затем ты перемещаешься. На мгновение весь воздух пропадает, и ты вспоминаешь ту самую трансгрессию, показанную в одном из фильмов об этом недоволшебнике — довольно точное сравнение. Только без боли. Без страха. Без вероятности разлететься на куски.       Ты перемещаешься прямо посередине предложения той безразличной медсестры, что уже не молода. Она как раз зачитывает тебе твой диагноз — у неё вздрагивает нижняя губа, и это становится последним, что ты видишь. А она все говорит что-то про «терминальную стадию», «рак крови» и «безумные болевые ощущения».       Окончание ты не слышишь, потому что вспышкой появляешься рядом с нужным местом. Вначале падаешь на колени, ссаживая нежную, мягкую кожу до крови, а после блюешь тем самым шоколадным кексом.       Сквозь слезящиеся глаза тебе кажется, что ты видишь свой медленный конец, и ты захлебываешься рыданием. Стоит потоку рвоты оборваться, как твоя левая рука вскидывается, и ладонь с хлопком опускается на ближайший валун. Как бы странно он ни выглядел, валяясь посреди самой непримечательной подворотни, никто не сможет и не посмеет сдвинуть его.       А коснувшись — ничегошеньки не получит.       Потому что это только твоя магия и твоя прерогатива. На ладони уже давным-давно невидимый след от вырезанной руны. Она похожа на ту, что у тебя над сердцем, но и не похожа одновременно.       Ведь одна открывает двери, а другая лишает боли. И ты даже думать не хочешь о том, насколько велика будет агония, если руну над сердцем стереть. Выжечь. Перечеркнуть.       Люди лгут тебе без любви.       Твой дом — пыльное нечто, на уборку в котором у тебя уходит несколько дней. Самый первый ты отлеживаешься прямо на пороге, потому что больше в тебе нет ничего: ни жизненных сил, ни магии. С новой ночью становится полегче, но даже огонька на кончиках пальцев тебе зажечь не удается.       Зато удается доползти до аптечки и выпить сразу несколько лечебных и магических настоек разом. Благодаря им после удается доползти до пыльной постели. И от тебя все еще воняет рвотой, а от одеяла вверх взвивается туча пыли, но для мутнеющего сознания это не имеет веса. И так тонкие в девичьем теле запястья выглядят словно иссохшими.       Они — последнее, что ты видишь, укутавшись в тепло и уже закрывая глаза. Но не они — первое что ты видишь, проснувшись.       Второй день ты отсыпаешься. Пока солнце устало катится по небосводу, а мерзкие людишки успевают рождаться, умирать и грызться друг с другом разом, ты спишь и тебе ничего не снится. Глубоко внутри тебя и на поверхности одновременно ужасающая болезнь, которую уже не вылечить.       Но тебе не больно.       Единственное, за что больно — он. Тот, кто уже давно не приходит к тебе во снах. Тот, чье лицо ты начинаешь забывать. И ты не задаёшь себе вопроса, ощущая ответ всем своим сердцем.       Если бы ты встретил его сейчас, вряд ли смог бы даже узнать. Светлые волосы, голубые глаза — это весь набор, запомнившийся тебе. Ты так никогда уже и не узнаешь, какого перебирать его пряди пальцами и как он смотрит, когда влюблён.       Когда влюблён лишь в тебя и ни в кого больше.       Люди лгут тебе без любви.       Видений больше нет и не будет. Необъективный страх того, что эта смерть — последняя, хватает тебя за глотку и пытается задавить, но ты делаешь подсечку. Ты ужом выскальзываешь из его рук. Ты сбегаешь.       На третий день ты просыпаешься и выпиваешь двенадцать кружек воды. В твоем доме любые блага уже давно отключены, но ты не жалуешься. Воду берешь из родника, бьющего из земли, неподалеку. Дойти до него и вернуться назад — не проблема.       Точнее больше ею не является.       Ты даже не переодеваешься. Платье жмет в плечах, странно комкается на груди, и отощавшие мужские ноги смотрятся с юбкой крайне ужасно. Ты не жалуешься. Выползаешь из постели, хватаешь с тумбочки пыльную резинку для волос и идешь до кухни по пыльному полу.       Берешь пыльную чашку.       Твой дом — одноэтажный и нежно светло-зеленый — стоит на самом южном утесе. До аэропорта отсюда две с половиной сотни миль. Или же почти пять часов на машине. Для тебя эта информация пуста и безлика, ведь машины у тебя нет. Вот уж чего-чего, а ее тебе даже и не хочется.       Пока ты спал все заклинания разлетелись осенними листьями и поэтому тебе вернулось твое настоящее тело. Выйдя из дома — все в том же платье в крови и все в тех же кедах, в которых ты завалился спать, — ты направляешь к роднику.       В твоих расслабленных плечах не читается ни боли, ни страха. Ты чувствуешь себя если не полным сил, то по крайней мере не умирающим. И это приятно просто «чертовски», ведь дом сам себя не уберет и никто кроме тебя, тебе же еды не наколдует. С этим придется разбираться самостоятельно.       Где-то вдалеке ты видишь стадо барашков. Именно они отвлекают тебя от продирающего насквозь ветра, которого ты не чувствуешь. Не чувствуешь так же, как и боли.       Еще когда все это только началось, — месяц, или два, или даже больше назад, — ты почувствовал боль и просто закрылся от нее. Рунная магия помогла тебе в этом. Спасла от страданий так же, как спасала и каждый раз.       Лишаясь боли ты лгал себе до последнего, что не умираешь. В последний же момент реальность жестко прибивала тебя к полу — но ты не успевал испугаться. И просто называл это спасительной ложью.       Своей личной спасительной ложью.       Люди лгут тебе без любви.       Уборка в доме забирает твои силы, но привносит в тебя самого странной и тёплой радости. В каждой комнате, в каждом пыльном углу лишь твои вещи, собранные из десятилетий разных веков, и ты перебираешь их тонкими, почти хрустальными пальцами. Но в зеркало так и не смотришь — в тебе нет желания видеть свой истинный, болезный лик.       Вместо него ты глядишь на древние статуэтки, на фарфоровые блюдца, на манжеты кафтана, висящего у тебя в шкафу — они «раритетны» не меньше тебя самого и все ещё прекрасны. И они напоминают тебе о людях, о событиях, о делах. Только вспомнить тебе не удается, и это вызывает лишь великую, бесконечную скорбь. Вся твоя божественность утекает сквозь пальцы, будто песок, и все привилегии истираются. Вот он, твой новый конец, и ты встречаешь его в одиночестве, что много глобальнее любого человеческого.       Ты встречаешь его мучимый сакральным, тайным вопросом — этот раз будет последним. Или тебе уготовано что-то ещё?       Может быть кто-то?       Года сменяются, десятилетия уносятся в прошлое — ты несёшь сквозь все своё время великую и больную любовь к нему так, словно это принесёт тебе хоть что-то. Но вновь и вновь ты получаешь лишь боль. Вновь и вновь ты получаешь лишь скорбь и отчуждение. Людишки называют это «кэшбек», и тебе они не нравятся так же сильно, как все эти словечки, что они выдумывают.       С каким бы языком ты не сталкивался, а все равно в каждом первом натыкаешься на эти безнадобные словечки. Кто их придумывает и зачем, тебе не понять никогда, ведь ты знаешь прекрасно — они сломали все задолго до этого века. И даже задолго до предыдущего.       Они сломали все тогда, когда решили создать «любовь». И где они только взяли это слово, где они только его вырыли. А может быть не они это были вовсе? А может сломали все не они?       Одномоментно ты вспоминаешь Бальдра и все его бесконечные песенки, что он пел на пиршествах тогда, давным-давно. В том самом, далеком месте, что ты именовал собственным домом. Он ведь пел о любви тоже, но тогда для тебя в ней не было столько горечи.       Тогда и он был рядом с тобой. Пусть никогда он не был твоим, но ты мог делить с ним воздух и солнечный свет. Ты мог…       К вечеру неизвестного дня у тебя вновь начинает идти кровь. Она марает пол в твоей кухне и прокладывает себе дорожку до твоей ванной. Поскальзываясь на алых каплях, ты спешишь туда, к моткам мягкой туалетной бумаги и к раковине — тебе на мгновения кажется, что если позволить всей больной крови вытечь, то умирать и не придётся.       Только это, конечно же, глупость, достойная разве что его разума. Твоя смерть уже ждёт тебя за порогом и никуда уходить не собирается точно. Ведь, раз ты мидгардец нынче, бесправный, бесславный и слабый, ты весь во власти цикличности жизни.       Ты очнёшься. Ты побродишь по миру, неприкаянным и молчаливым. Ты умрешь.       А после очнёшься вновь.       В этот раз, правда, тебе вновь предательски страшно. И в этот вечер страх доводит тебя до слез. Сменяя дрожащими руками один комок салфетки за другим, ты бросаешь перепачканный, алый в раковину — она нынче заполнена доверху, что вазочка ягод столь любимой тобой когда-то голубики. Только кровь все не унимается и не унимается. Из твоего горла рвётся судорожный, тяжелый всхлип.       А от входной двери раздается настойчивый стук. Твои плечи исходят дрожью — чужакам в этой местности делать нечего. Свояков у тебя нет и подавно. И может быть это бред, может это помутнение разума — ты ощущаешь грудиной, что за дверью стоит твоя смерть.       Тебе главное не поднимать глаз. Тебе главное не отрывать их от раковины и этого сброда замаранных салфеток. Они все, что ликорисы — яркие, алые и будто живые. Выше них зеркало на стене, но тебе не хочется видеть. Ни себя, ни того, кто пришёл к твоей двери в столь поздний час.       Только стук раздается вновь — нетерпеливый, ядреный. И ты жмуришь свои воспаленные веки, ты отталкиваешься рукой от раковины. Подхватив с собой ещё десяток салфеток сразу, про запас, ты разворачиваешься к выходу из ванной. Сознание играет с тобой злую шутку, что те же безнадобные люди — ты всегда давал им лишь то, чего им хотелось, но они никогда не были этим довольны.       А может они просто никогда не были довольны самими собой?       Люди лгут тебе без любви.       Перед глазами мутнеет немного, но ты лишь упорнее стискиваешь в кулаке салфетки и посылаешь внутрь себя импульс магии. Она утекает сквозь пальцы, что та же твоя божественность — пусть так. Вначале тебе нужно изгнать непрошеного гостя, а после ты разберёшься и с этим. Ты разберёшься со всем, как привык ещё со времён вашей с ним дружбы.       Ведь все, к чему привык он — разбираться с тобой.       Импульс магии позволяет тебе видеть чётче, и ты доходишь до входной двери. Почти сразу швыряешь в угол у входа влажную от крови салфетку и поднимаешь к носу весь ворох тех, что забрал с собой из ванной. На щеках застывают слёзы, а рукава светло-зелёного свитера все грязные, перепачканные твоей собственной кровью, но ты не наносишь иллюзии. Для тебя нет уже ни единой разницы — смерть ощущается прямо за дверью.       Твоя узкая, почти прозрачная ладонь опускается на ручку. Нового стука не раздается, а все равно ты раскрываешь эту надоедливую дверь. Стоит ей распахнуться, как тёплый, желтый свет твоего дома окутывает гостя, что стоит на твоём пороге. Он широк в плечах, высок и у него светлые волосы. Тебе удается выкрасть несколько секунд, чтобы рассмотреть его, пока он глядит куда-то в сторону.       Только заслышав звук, он оборачивается и говорит:       — Извините, я заблудился, не могли бы вы…       Ты слышишь его голос, и этот голос зарождает в тебе резкий виток боли. Перед глазами темнеет стремительно, салфетки выпадают из ослабевшей руки. Тебя подводят твои крепкие ноги, что исшагали весь этот дрянной людской мир — колени подкашиваются. Лишь взгляд твой замирает на глазах ненужного гостя.       Они цвета голубого неба, что никогда не рассечет тот предательский мост.       Ты замечаешь это в одно мгновение, что носит в себе привкус бесконечной скорби без возможности изжить ее прочь. Руна, вырезанная над твоим сердцем, изрыгает всю ту боль, что сдерживала веками, и сжирает себя заживо, оставляя тебя разбираться с происходящим в одиночку. Ты разбираешься, как умеешь — проваливаешься во тьму. И тьма окружает тебя резким, громким и перепуганным:       — Хведрунг! ~~*~~