Калейдоскоп

      Голубые глаза скользят по фигуре очередной девушки. Наверное, было бы неплохо затащить ее в постель. Наверное, было бы неплохо ее поцеловать. Наверное, я умру после этого. Мысли Накахары все чаще напоминают что-то наподобие этого. К нему до сих пор подходят знакомиться девушки, до сих пор зовут на свидания, до сих пор предлагают переспать. Но он отказывает. Потому что под тонкими черными перчатками, на аккуратном чувствительном запястье гребаные девять черных звезд в два ряда. Потому что его от смерти отделяет всего одна звезда. Это не то что у того придурка Осаму. Это не три звезды, с которыми можешь целовать еще семь человек. Это всего одна попытка. А Фортуна Чую не любит. Смерть сестры, девять звезд, этот Дазай, вредный ректор в институте… Да, Фортуна Чую точно не любит. Как и он ее. Их отношения, наверное, построены на взаимоненависти как и отношения его и Дазая.       К слову о Дазае… Тот, кажется, хочет что бы ему начистили его «милое и прекрасное» личико. Потому что он прямо сейчас сидит в кресле перед Накахарой с его шляпой на темной макушке. Эта шляпа ему чертовски идет. У него в тонких и изящных, слегка костлявых, но оттого не менее прекрасны пальцах бокал любимого и, черт подери, дорогого вина Чуи. А еще он без любимых бинтов и эти шрамы чертовски идут ему уродуют его тело. Чуя, кажется, готов накинуться и трахнуть этого придурка прямо сейчас. Чуя, кажется, готов накинуться и убить этого придурка прямо сейчас.       — Сними мою шляпу, Скумбрия… Сиди в ней, Осаму, мне нравится как ты выглядишь. И убери нахрен бокал моего, блять, вина! Ты прекрасно выглядишь с этим бокалом в руке. Пей его сколько хочешь. — Кулак, кажется, впечатывается в лицо с характерным хрустом носа, но нет, показалось. Всего лишь губа. Всего лишь хочется слизнуть кровь и поцеловать. Нельзя. Кровь по каплям скатывается к подбородку и капает в бокал вина, на губах все та же усмешка, а шляпа уже на макушке Накахары.       — Ну же, малыш Чу, не злись. Тебе эта шляпа идет меньше, чем мне… — Тонкий палец скользит под чокер, кожа к коже, непозволительно близко. И лица тоже непозволительно близко, ведь Дазай притянул Чую к себе, нос к носу, губы к губам. Короткий выдох, рыжий краснеет и… Смех. Дазай падает от смеха возле ног Чуи. — О боже... У тебя… Хах… У тебя такое лицо было… Будто… Будто я и правда тебя поцелую! — Дазай смеется, Чуя краснеет. Он правда решил, что Дазай его поцелует и он умрет. — Крошка Чу, я же обещал, что ни за что не поцелую тебя, это слишком низко для такой особы как я… — В уголках глаз слезы от смеха, улыбка на губах. Он меня, блять, бесит! Он меня, блять, заебал!       Накахара рычит как зверь и бьет ногой в ребра, не жалея, не давая надежды на пощаду. Удар, два, три, кашель и еще пара капель крови. Злость накрывает с головой и Дазай получает за все последние издевки.       Они знакомы уже больше месяца, Осаму уже удобно устроился в квартире рыжеволосого и, вроде как, съезжать не намерен, Осаму изводит его подколами и усмешками. Но, кажется, даже если он и хочет поцеловать Накахару — он этого не сделает. И Чуя хочет ему верить. Правда хочет. Но, видит Бог, с поведением Осаму верить в это сложно.       Чуя бьет снова, и Дазаю больно, он кашляет кровью. Но Чую не винит. Он сам его довел. Да и выместить злость рыжему было не на ком. Но вот это было последней каплей. Удары, кажется, сыплются градом. Ребра, грудь, плечи, бока, совсем немного в живот и скулу. Чуя просто вымещает злость. Дазай просто попал под руку. Дазай просто стал той последней каплей. И Чуя знает: потом не будет осуждающего взгляда. Немного смешков? Конечно. Пара подколов? Да. Но никак не осуждение. Дазай знает, что виноват сам. Дазай примет свое наказание послушно. Только иногда блокируя удары. Всего один или два, но блокируя. Пока Чуя не успокаивается. Пока Дазай не дает себе отключиться.

***

      Чуя знает, что был неправ. Чуя знает, что погорячился, избивая, наверное, единственного, кто готов выслушать и помочь если то будет надо. Дазай ведь единственный, кто знает о том, сколько звезд у Накахары. Он единственный видел его без перчаток, с голыми руками где так красиво покоились девять идеальных звезд. Девять идеальных звезд, что сломали судьбу Чуи.       Стон и рыжий смотрит в сторону кровати, на которой уже лежит Дазай. Все побои обработаны и замотаны новыми, чистыми бинтами. Прошли почти сутки, а шатен только пришел в себя. Кажется, Накахара волновался. Вставая сразу после этого Чуя уходит на кухню за ужином. Все же, вечер. И с какой-то привычной, уже просто должной злостью ощущает руки, обнявшие его. Друзья Враги ведь так поступают, да? Кажется, да, иначе почему Дазай обнимает его, хотя Накахара его избил?       — Ты напряжен. Так не интересно. — Осаму фыркает садясь за стол, сразу принимаясь за тарелку супа, что поставил перед ним рыжий. Молча, что удивительно. Без слов, что странно. — Чуя, все хорошо? Или что-то случилось?       — Нет, все нормально. Просто сегодня четыре года со смерти сестры. — Голос немного пустой, надломленный. И кажется, что Накахара сейчас расплачется.       Осаму пусть и смеется, но Накахаре помогает всегда. Вот и сейчас он тянет его на себя, обнимает, усаживая на колени и зарываясь пальцами в рыжие волосы. Если это вот этот рыжий его избил вчера вечером, то, кажется, мир сходит с ума. Потому что сейчас он, дрожа, прижимается к груди младшего, всхлипывает и стискивает в тонких пальцах рубашку. Перчаток нет и они оба четко чувствуют тепло рук другого. Кажется, последний раз Дазай чувствовал тепло рук Чуи не посредством избиения когда изучал звезды. И Чуя плачет. Плачет от тоски, от грусти.       — О... Осаму… Поцелуй м... меня... — всхлипывая, шепчет рыжий. Да, шепчет серьезно. Да, Дазаю плевать.       — Нет. Моя жизнь без тебя будет скучна, прости уж. Я эгоист. Нет, Чуя. ты мне дорог и я не хочу чтобы ты умер. Я поцелую тебя только если после этого поцелуя умрем мы оба. Или оба станем счастливы.       Чуя так и засыпает. Обнимая Дазая. Боясь его отпускать. И выплакав все, что только возможно. Кажется, ему стало легче.