Моя любимая шестёрка

      - Какого?.. – Матвей осекся, вспоминая, что он, вообще-то, с Яковлевым не наедине.       Но сердце все равно замерло, нервно скакнув к горлу. В коридоре повисла гробовая тишина. В приглушенном свете Матвей видел лицо Михаила Александровича. Он за эти недели похудел, как-то осунулся, а из привлекательных серебристых глаз пропал привычный задорный блеск, оставляя место какой-то странной тёмной пустоте. Матвей мысленно поежился. Взгляд, направленный на него, не предвещал ничего хорошего, кроме возможных проблем. Одетый в джинсы, майку и клетчатую рубашку, являя собой образ а-ля «добродушный сосед-ковбой» Яковлев выглядел моложе своего возраста, что также было странно, ведь младше, чем есть, Михаил Александрович никогда не старался быть. Шестерняков сглотнул, с трудом переведя взгляд на ничего не понимающую мать, хлопающую ресницами, с удивлением посматривающую на огромный букет красных роз в руках незнакомца. Любимые цветы мамы, и Яковлев это будто бы знал.       - Анастасия Дмитриевна, - Матвей в который раз чуть не распрощался с отвисшей челюстью. Откуда он знает имя матери? – Этот букет Вам, - и мужчина протянул цветы женщине, взглянув мельком на ее сына, словно говоря: «А ты думал, что тебе?»       - Ох, спасибо, но… - мама Матвея, растерянно взяв охапку цветов, взглянула на Матвея, а потом внимательно посмотрела на Яковлева. – А Вы?..       - Я… - Михаил Александрович открыл рот, чтобы представиться.       И тут в голове Матвея пронеслось: «Я – парень Вашего сына» или еще похуже «Я – любовник, трахающий Вашего драгоценного ребенка». О, Боже! Конечно, Яковлев никогда бы подобное не сказал, но у Матвея все равно сердце ухнуло из горла куда-то в пятки. Еще несколько таких кульбитов и можно распрощаться с органом.       - Эй! – перебил Матвей готового ответить на вопрос Яковлева. Мама и гость повернулись к нему, одновременно глянув озадаченно, странно напряженно. – Мам, я на секундочку его уволоку, окей?       Сделав парочку больших шагов, не слушая ни возмущений, ни окриков, ни каких-либо вообще слов, схватив Яковлева за локоть, Матвей выволок мужчину на лестничную площадку, потом протащил в сторону по коридору к окну, чтобы никто их не смог ни услышать, ни увидеть. Михаил Александрович шел следом покорно, не говоря ни слова. Его отпустили лишь тогда, когда Матвей убедился, что они отошли на достаточное расстояние от квартиры, чтобы родители не смогли услышать разговор. Матвей, отшатнувшись в сторону и чуть назад, чтобы не было соблазна коснуться мужчины, сложил руки на груди, недовольно спросив:       - Ты совсем с крышей рассорился? Ты чего притащился?       Мужчина хмыкнул, и его губы тронула ироничная, но совсем не веселая улыбка. В глазах никакой насмешки, лишь пугающая решительность, которая сбивала столку так же, как и неожиданный визит с букетом цветов для матери. Что же Сашка наговорил Яковлеву?! Не иначе, как друг приложил ко всему руку, ведь откуда бы Михаил Александрович еще узнал имя мамы?! А про ее любимые цветы?! Нет, разумеется, с цветами можно было угадать, ведь если не знаешь, какие благоухающие ароматные букеты любит женщина, самыми оптимальными считаются королевские цветы. Но, ё-маё! Что-то мысль о вмешательстве Жарина не давала покоя, особенно после той престранной СМС-ки.       - У меня с головой все в полном порядке, - Яковлев развернулся полубоком к Матвею и, оперевшись задницей о низкий подоконник, искоса взглянул на парня. – А ты похудел.       - Как и ты, - окрысился Шестерняков, качнув головой, все еще не веря в происходящее. – Что ты здесь делаешь?       - Решаю нашу общую проблему, - пожал плечами Михаил Александрович. – И вместо того, чтобы обрадованно меня встретить, ты набрасываешься с вопросами.       - А ты хотел, чтобы я на твоей шее повис? – закатил глаза Матвей, хмыкнув. Он не смог сдержать улыбку, которая коснулась губ теплым росчерком. – Так все-таки, что ты здесь делаешь? Я не уверен, что правильно было приходить ко мне домой.       - Иначе я никак не выманю тебя, - фыркнул Яковлев.       Матвей открыл рот, чтобы возмущенно сказать, что это не так, но ни слова не сорвалось с его губ, потому что Шестерняков осознал в одно мгновение, что Яковлев-то прав. Возможно, встреча бы не состоялась, потому что Матвей не знал бы, что сказать, как объяснить мужчине, что он испытывает и думает по поводу их отношений. Стало проще, потому что Яковлев сам пришел, сам решил разрулить непростую ситуацию. Но возможный исход серьезного разговора Матвея совершенно не устраивал.       - И что ты хочешь? – Матвей нахмурился. – Сказать моим родителям, что трахаешь меня?       Шестерняков отлично отдавал себе отчет в том, что напрашивается на хорошую взбучку. Однако остановить свой дурацкий язык он не мог. Потому что было страшно. Потому что хотел, чтобы Яковлев разозлился на него за его трусость. Матвей понимал, что первым сделал шаг назад, отдалился от возлюбленного, тем самым пытаясь порвать с ним. Это было глупо, непристойно, до ужаса отстойно. И Михаил Александрович должен был злиться на него, но этого не было. Вместо подобных эмоций Яковлев словно испытывал щемящую нежность к такой отвратительной черте характера парня. Будто бы считал его ребенком, и умилялся этому. Это злило, выводило из себя, но и подхлестывало Матвея переставать быть мелким засранцем в чужих глазах. Но повредничать все еще желалось.       - Я скажу, что люблю тебя, - спокойно ответил Яковлев, делая шаг навстречу Матвею, который напрягся, замер, уставившись в серебристые глаза любовника. – Скажу, что не представляю свою жизнь без тебя. Скажу, что лучше со мной что-нибудь случится, нежели я расстанусь с тобой.       Щеки Матвея вспыхнули от смущения, внутреннего восторга, который помимо воли охватил все тело. Яковлев умел говорить красивые вещи искренне, без всякого подхалимничества, и Матвей покупался на подобное. Ему хотелось верить. И он верил. Боялся, но доверял.       Уперевшись лопатками в стену, Матвей замер, когда Михаил Александрович близко подошел к нему. Не отрывая взгляд от серых глаз, Шестерняков затаил дыхание, невольно поглядывая на чужие губы. Матвей так давно мечтал о них: поцеловать, ощутить вкус, вдохнуть чужой стон. Парень помнил об их мягкости, нежности, как они умеют ласкать. Закусив губу, Матвей специально опустил взгляд ниже, уткнувшись в грудь Яковлева. Интересно, у него так же быстро бьется сердце, как и у самого Матвея? Желание и невозможность коснуться чужого тела становилось настоящей адской пыткой. Все внутри скручивало, горело, влекло. Шестерняков не понимал, что с ним происходит, и от этого трусливый заяц, живущий глубоко в сердце, отбивал лапками трещотку, посматривая на голодного зверя перед собой.       Матвей не выдержал. Шагнув навстречу, он наплевал на собственные принципы; на то, что их могут застукать родители. Выдохнув, парень обнял Яковлева за шею. Руки мужчины в мгновение ока оплели талию Шестернякова, и Матвей оказался притиснут сильно-сильно к чужому телу. Горячее дыхание опалило шею. Да, сердце Михаила Александровича стучало быстро, нервно, перебивая такт сердца Матвея. Жар на щеках усилился. Непередаваемое чувство правильности происходящего затопило Шестернякова с головой.       - Ты – идиот, - пробормотал Матвей. – Ты знаешь, что может случиться?       - Поэтому я и приехал, - Яковлев отстранился, и прижался губами ко лбу парня, оставляя нежный поцелуй. – Потому что ты у меня трусишка. Тем более, лучше уж все шишки полетят на меня, чем на тебя. Я заберу тебя в Москву, чего бы мне это ни стоило.       - Тебе не жалко нервов моих родителей? – Матвей вздернул брови, посмотрев на мужчину.       - Жалко, а еще я понимаю, что ты не сможешь без меня, - оскалился мужчина.       - Чего? – офигел Шестерняков, округлив глаза.       - Хочешь сказать, что я не прав? – фыркнул Яковлев. – Конечно, прав!       Матвей пару раз хлопнул глазами, не представляя, как вообще разговор сошел в другое русло. Но Яковлев продолжал мягко улыбаться, и Шестерняков не мог сопротивляться подобному проявлению эмоций.       - Я все объясню твоим родителям, - посерьезнел Яковлев. – Все, что я тебе сказал о своих чувствах – правда. Я не смогу без тебя. И твои родители рано или поздно узнали бы о твоей ориентации.       - Поэтому ты притащил тот веник? – закатил глаза Матвей. – Чтобы смягчить удар? Жарин надоумил?       - Я чисто случайно столкнулся с ним в универе, - пояснил Яковлев, продолжая обнимать Матвея. – Он приходил сдавать документы, а я подписывал заявление об увольнении. Мне пошли навстречу, позволив не отрабатывать две недели.       - И тогда Сашка рассказал тебе все, чем я с ним делился, - Матвей сжал недовольно губы.       - Не всем, но многим. Поверь, я очень благодарен ему за это, - ответил Яковлев. – Я понял, что тебе, как и мне, было тяжело.       Матвей смущенно и одновременно раздраженно засопел. Жарин дал маху. Выдал его с головой, рассказал про него самого, про вкусы матери, чтобы подмазаться к ней. Друг называется. Но с другой стороны Шестерняков был благодарен. Сам он, возможно, никогда бы…       - Как ты думаешь рассказать обо всем моим родителям? – парень перешел к самой болезненной теме.       - Скажу правду, - честно ответил Яковлев. – Пусть лучше они обвинят меня в растлении их сына, чем пострадаешь ты.       - Я в любом случае пострадаю, потому что согласен на такие отношения, - вздохнул парень и, убрав руки от Яковлева, отстранил его от себя, надавив ладонями на грудь. – Ладно, тянуть бессмысленно. Мама и так наверняка в шоке. Чудо, что не пошла искать нас. Идем, предстоит война.       Михаил Александрович молча кивнул и пошел вслед за возвращающимся в квартиру Матвеем. Парня трясло, но он старался делать вид, что все хорошо, а зубы у самого клацали, словно его выставили на мороз в минус сорок. Мама вышла в коридор со странным выражением лица: то ли недоумения, то ли еще чего-то. Матвей сглотнул, когда за его спиной закрылась дверь, а Яковлев встал по правую руку.       - М-мам, - голос Матвея дрогнул, и Анастасия Дмитриевна напряглась, почти впервые слыша подобный тон у сына, - мы можем поговорить?       Женщина посмотрела на гостя, нахмурилась, прикрыла дверь спальни, из которой вышла, и махнула в сторону кухни.       - Только без отца, - мама прошла на кухню, включив в ней свет.       Матвей понял, что отец спит, и мама не захотела его тревожить после сложного рабочего дня. Парень сглотнул появившийся в горле ком нервозности.       - Она все поняла, - прошептал за спиной Яковлев, и его слова не придали никакой уверенности совершенно.       Шестерняков сделал пару шагов в сторону кухни, и они показались целой вечностью. Они дались с превеликим трудом. А то, что мама догадалась обо всем – еще хуже. Матвея трясло так, что скажи ему выговорить прямо сейчас какую-нибудь поговорку, в ответ получили бы одно лишь беканье. Из головы напрочь все вылетело. Хотелось развернуться и убежать, чтобы не видеть разочарования в чужих глазах, чтобы не чувствовать отвращение любимого человека. Презрение матери – это худшее из того, что могло бы быть.       Яковлев подтолкнул в спину, и Матвей буквально ввалился на кухню. Первое, что он увидел – это букетище роз, любовно поставленный в любимую мамину хрустальную вазу, подаренную ей на День Рождения. Сама женщина открыла окно, впустив вечерний ветерок в помещение. Взглянув на топчущихся у порога Матвея и Яковлева, Анастасия Дмитриевна махнула в сторону стульев, попросив сына закрыть на кухне дверь. Шестерняков послушно выполнил указания, садясь за стол напротив матери, Яковлев же встал рядом с Матвеем и положил тому ладонь на плечо, словно успокаивая, подбадривая, говоря, что он рядом. Анастасия Дмитриевна внимательным взглядом проследила за движением руки Михаила Александровича, и Матвей напрягся. Парень посмотрел в глаза женщины, и та словно о чем-то догадалась. Она прикрыла лицо ладонями, тяжело вздохнула, после чего порывисто встала и завозилась возле плиты, ставя чайник.       - Анастасия Дмитриевна, - подал голос Михаил Александрович. Он говорил спокойно, вдумчиво, отражая собой настоящий дзэн, - Вы обо всем догадались?       - Интуиция у меня всегда была хорошая, - дрожащим голосом, срывающимся на шепот, ответила женщина, продолжая стучать кружками и ложками, доставая их из тумбочек. – А когда незнакомый человек ни с того ни с сего приносит шикарный букет роз, когда я вижу, как бледнеет мой сын… Я не глупая женщина, многое повидала в этой жизни.       Матвей прикрыл глаза, уткнувшись взглядом в колени. Слова не шли с языка. Такое было впервые, и он позволил говорить Яковлеву. Из них двоих он один здраво мыслил в подобной ситуации. Сам Матвей, никогда не видящий мать такой грустной, отчасти перепуганной, терялся, не зная, что сказать.       - Я люблю Вашего сына, - спокойно произнес Яковлев, и Анастасия Дмитриевна опустила голову, делая вид, что ей безумно интересна роспись на сахарнице. – Очень сильно люблю. Возможно, мы бы не скоро решились признаться в своих чувствах к друг другу Вам, но перед нами возникла сложная ситуация.       Женщина молчала, ничего не отвечая. Матвей поднял взгляд на мать, гипнотизируя ее спину. Закипел чайник. Анастасия Дмитриевна дрожащей рукой налила кипяток, не глядя сунула в кружки пакетики с чаем и, не спрашивая, кто будет сахар, а кто нет, сыпанула его ко всему остальному. Оставив завариваться напиток, женщина вернулась к столу, буквально рухнув на свое место. Она пронзительным, долгим взглядом уставилась на сына, прищурившись, словно стараясь душу наружу извлечь.       - Ты понимаешь, что ты делаешь? – сипло спросила мама, не глядя на Яковлева. – Мужчина? Матвей, с каких пор ты стал геем?       - Мам, я… - забормотал Матвей, и пальцы Михаила Александровича чуть сильней сжались на его плече, подбадривая. – Я… Я просто влюбился. Мне все равно, мужчина он или женщина. Я просто... Я…       Женщина всхлипнула, закрыв лицо ладонями. Она сжалась, словно превратилась в комок.       - Мам… - у самого Матвея на глазах навернулись слезы, и он дернулся, чтобы подойти к матери, но Яковлев его остановил, качнув головой.       Михаил Александрович подошел к кухонной тумбе, налил из графина воду в стакан и, подойдя к женщине, протянул ей спасательное средство для того, чтобы перевести дух. Анастасия Дмитриевна быстро осушила стакан. Ее рука дрожала, а зубы постоянно клацали о стекло, пока она пила. Матвей не хотел видеть слезы матери. Лучше бы она кричала, истерила, била посуду, но не так. Шестерняков начал чувствовать себя полным ничтожеством, мразью, которая не смогла оправдать надежды родителей. Яковлев никак не способствовал успокоению самого Матвея. Мужчина снова вернулся к нему и уже сел на стул рядом. Шестерняков краем глаза заметил, как Михаил Александрович сглотнул, немного побледнев. Ему разговор давался так же нелегко, как и остальным участникам диалога.       Постепенно Анастасия Дмитриевна начала успокаиваться. Икая, смахивая с лица слезы, продолжая все еще шмыгать носом, женщина покрасневшими глазами взглянула на сына. Не было презрения, раздражения, ненависти или разочарования, только вопрос: «Почему?»       - Прости, я не хотел причинять тебе боль, - прошептал Матвей. – Я думаю, что Михаил Алекса… То есть, - парень быстро решил поправиться, - Миша – моя первая настоящая любовь. Мам, это не страсть… То есть… Эмм… Нет, конечно, она тоже есть, - Шестерняков едва не взвыл, когда понял, какую околесицу несет. – Я хотел сказать, что это не тот выбор, который продиктован только порывом чего-то неизведанного. Я, правда, испытываю к нему сильные чувства.       Женщина качнула головой, вздохнула, переведя взгляд на настороженного, но с виду спокойного Яковлева:       - Вы были инициатором отношений?       - Эм… - Михаил Александрович наверняка хотел взять всю вину на себя.       - Мам, мы оба, - прервал готового ответить Яковлева Матвей. – Не было никакого инициаторства. П-просто… Вот так вышло.       - Поверить не могу, - Анастасия Дмитриевна сжала губы в тонкую полоску, из-за чего в уголках появились глубокие морщинки. – Я… Матвей, я никогда не смогу принять подобных отношений. А твой отец… Лучше бы ему вообще об этом не знать.       - Я знаю, что это не так просто, как кажется, - от слов матери внутренности Матвея скрутило от страха, что от него могут отказаться, что его не поймут. – Я не жду принятия наших отношений так быстро, но… Но хотя бы…       Матвей перевел дух, закусив губу, не зная, как вообще ему выразить то, что внутри накопилось. Его разрывали на части противоположные эмоции, и он обеспокоенно метался между ними, не представляя, какой выбор сделать.       - Хотя бы привыкнете к тому, что мы будем вместе, - подытожил Михаил Александрович, внимательно заглядывая в лицо матери. – Ко всему прочему я бы хотел Вам кое-что рассказать по поводу дальнейших перспектив Матвея в обучении.       Мозг Шестернякова отключился. Он лишь краем сознания слышал, как Яковлев рассказывает об ординатуре в Москве, о перспективах. Анастасия Дмитриевна хмурилась все сильней и сильней. Она вдруг поняла, что Яковлев каким-то боком связан с судебной медициной. Женщина ошарашенно вглядывалась в сына, который ерзал на месте, отводя взгляд. Да, блять, он все это время трахался со своим преподом! Мама молчала, и явно осуждала сына. Наверное, теперь она начала считать, что ее ребенок настоящая блядь. Как те самые девчонки, которые прыгают к преподам в койки ради оценок. Она смотрела на сына так, словно в первый раз в жизни видела. Матвей на ее месте растерялся бы точно также. Яковлев вещал о совместном проживании, о том, что парень ни в чем не будет нуждаться, что он может позволить ему многое.       - Нет, - прервала сладкую речь Анастасия Дмитриевна, уже с прохладой взглянув на своего сына. – Я сказала, что ты не поедешь в Москву, Матвей, - произнеся это, женщина смотрела прямиком в лицо ошарашенного парня.       - Я не уезжаю просто так! – возмущенно воскликнул Матвей, почти вскакивая с места. Но тут он вспомнил о спящем отце, и присмирел. – Я хочу уехать учиться в Москву! Я уже не маленький ребенок!       - Матвей, - Яковлев строго взглянул на любовника, взглядом пытаясь успокоить его.       - Я – Матвей уж хрен, сколько лет! – парень глянул на хмурящуюся мать. – Почему ты постоянно пытаешься меня держать рядом с собой, мам? Я – взрослый, и способен принимать важные решения.       - Такие, как спать с мужиком? – дернулись брови вверх у женщины.       Шестерняков буквально ощутил, как весь запал сдувается. Не понятно, как вообще разговор вырулил в сторону ссоры. Вспыхнув от злости, Матвей вышел из комнаты. Напряжение сказалось. А началось все так прекрасно, однако внутри клокочущие чувства не давали успокоиться. Матвей предполагал, что все так и закончится. Знал, что лучше не стоило начинать этот разговор, однако верить в возможность чудесного разрешения проблемы хотелось.       Схватив сигареты из тайника в коридоре, Матвей покинул квартиру. Он быстро спустился вниз и, выйдя из подъезда, нервно закурил. Он злился. Злился больше не на то, что сказала мать, ведь она, как женщина, оберегающая свое дитя, говорила вполне трезвые вещи. Если только представить, какая картина разворачивалась перед ее глазами, когда Матвей рассказывал о своих чувствах к другому мужчине… Короче, врагу не пожелаешь. Частью сердца Шестерняков все отлично понимал, но другая часть кричала о том, что желания самого Матвея не учитываются. Стоило бы спокойно поговорить с матерью, но парень решил, что может вспылить, наговорить не то, что он думал на самом деле. Так что он решил остудить голову. Он раздражался на самого себя.       Сев на лавочку возле подъезда, Матвей продолжил курить, хмуро рассматривая носки своих кроссовок. Трусливо было бросить Яковлева в родительской квартире одного. А с другой стороны – он сам приперся. Вот пусть и расхлебывает.       - Полегчало? – раздалось над головой.       Матвей поднял взгляд, уставившись на спокойно-таинственно-равнодушного Михаила Александровича. Парень буркнул себе под нос нечто нечленораздельное, отвернувшись, в то время как мужчина присел рядом на скамейку. Он по-хозяйски отобрал у Матвея сигарету, затянулся и выпустил в ночь тонкую струйку дыма. Яковлев сел так близко, что соприкасался с Матвеем плечом и бедром. Шестерняков покосился на любовника, плотно сжав губы.       - Она кричала? – тихо спросил парень.       - Нет. Она у тебя сильная, - ответил Михаил Александрович спустя пару секунд. – Более того, она не обвиняла меня в твоем растлении. Всего лишь спросила, как мы познакомились.       - И что ты ей рассказал? – нахмурился Матвей.       - Правду, - пожал плечами Яковлев, вдруг улыбнувшись. Он, задрав голову, уставился в ночное небо, словно продолжая плавать где-то в своих мыслях.       - И что она? – продолжил допытываться Матвей.       - Она реагирует, как и ты, - фыркнул Яковлев. – Когда волнуется – закусывает губу. Когда злится – начинает нести всякую чушь. У вас с ней это семейное. Но ничего такого, что бы меня задело, она не сказала. Пожалуй, только одну вещь.       - Какую? – Матвей насторожился, поглядывая на профиль любовника.       - Она сказала, что, возможно, примет наши отношения, если ты на эти два года останешься здесь, чтобы пройти ординатуру. Мол, если мы вытерпим два года, не расставшись, то и дальнейшие отношения сможем продлить, - голос Яковлева не дрогнул. Он снова затянулся, прикрыв длинные ресницы, словно скрывая от мира те чувства, что плавали на глубине глаз.       - Я с ней поговорю еще раз! – Матвей дернулся, чтобы встать, но Яковлев, схватив его за руку, усадил на место.       - Это бесполезно, - мужчина качнул головой, переплетя свои пальцы с пальцами Матвея, рассматривая чужую руку. – Упрямством ты тоже пошел в нее. Она надеется, что наши чувства – это всего лишь мимолетное увлечение. Поэтому ее решение – это вполне нормальный ультиматум.       Шестерняков отчаянно не понимал, что происходит. Хмурясь, он с непониманием смотрел на мягко улыбающегося Яковлева, рассматривающего их переплетенные руки. В голове что-то не укладывалось. Почему Михаил Александрович улыбается, вместо того, чтобы злиться? Почему мать так поступает? Нет, понять причину легко, но почему Яковлев ведет себя так, словно знает нечто, во что не вдупляет Матвей?!       - Что происходит? – парень нахмурился, попытавшись выдернуть ладонь из чужого захвата, но ему это не дали сделать, лишь сильней сжав пальцы. – Почему ты улыбаешься так, словно узнал что-то хорошее?       - Ну, во-первых, твоя мама согласилась принять нас…       - Угу, с оговорочкой, что нам нужно подождать два года, - буркнул Матвей, закатив глаза. - При этом она искренне надеется, что мой бздык пройдет.       - Во-вторых, - мужчина выкинул сигарету под ноги, затушив носком кроссовка, после чего с улыбкой взглянул на Матвея. Приблизившись, мужчина выдохнул: - Ты признался, наконец, мне в любви.       Шестерняков ошалело хлопнул глазами, чувствуя, как краснеют щеки. Черт, а ведь, бля, правда! Он впервые сказал о своих чувствах, но только при матери, а не наедине! Ощущая себя полный профаном, Матвей отвернулся, но Яковлев не дал ему сбежать, кончиками пальцев за подбородок повернув к себе.       - Скажешь еще раз? – фыркнул мужчина.       - Нет, - Матвей смахнул чужие конечности с себя, гордо вздернув подбородок. – Лучше один раз услышать искреннее признание, чем слушать постоянно фальшь, - хер его знает, где он хватанул такую ванильную фразочку.       - Тогда скажи мне… Один раз, - попросил Яковлев, погладив Матвея по щеке.       - И это что-то исправит? – вздохнул парень, понимая, что им с Яковлевым, чтобы быть вместе, придется смириться с ультиматумом матери, ведь Матвей не хотел потерять ее так же, как и самого Михаила Александровича. А тот, похоже, уже смирился и принял тот факт, что у них будут отношения на расстоянии. – Что будет дальше?       - Дальше я и ты будем мотаться друг к другу в выходные дни, урывать все наше свободное время, чтобы быть вместе, - спокойно пояснил Яковлев. – Я уважаю твоих родителей, и если ради их признания наших чувств придется подождать, то я готов.       - Дурак, - закатил глаза Матвей и, близко-близко придвинувшись к Яковлеву, он прошептал: - Я люблю тебя, Яковлев, каким бы чудиком ты ни был.       Михаил Александрович фыркнул, улыбнулся и поцеловал Матвея, наплевав на то, что их могут увидеть. Он был счастлив, и своими искренними эмоциями сполна делился с любовником, чувствуя его полную отдачу. Мужчина смирился с неизбежным, и готов был ждать, ведь такого, как Матвей он хотел всю свою жизнь. А два года… Еще два года он вытерпит.