Моя любимая шестёрка

      Сказанные Яковлевым слова оказались настолько ошеломляющими, что Матвей потерял дар речи, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Парень решил присесть на диван. Он прикрыл глаза, слушая едва различимое дыхание мужчины. Внутри все перевернулось, и Шестерняков, честно, попытался взять себя в руки, но изо рта помимо воли вырвалось не самое приятное:       - Что за хуйню ты сейчас сказал? – а голос у самого дрогнул, надломился, выдавая истинные переживания.       Он никогда бы так грубо не спросил, никогда бы не ляпнул то, что вырвалось, но все худшие мысли Матвея сбывались, и он потерял способность сдерживать самого себя. Яковлев рвано выдохнул, с каким-то свистом втянул в грудь воздух, прежде чем ответить, стараясь сдерживать голос, оставаясь спокойным:       - Мой отец, как я уже сказал, не в том состоянии, чтобы бросить его, тем более на плечи матери. Поверь, был бы у меня выбор, я бы… Я… Матвей, я… Мне тяжело это говорить, но я не смогу оставить родителей, - пробормотал мужчина.       - Я не говорю, чтобы ты бросал их! – возмутился Шестерняков.       Матвей оказался не так понят, и это его огорчило так же, как и мысль, что им, возможно, придется с Яковлевым расстаться.       - А как же твоя работа? – не дав заговорить мужчине, задал новый вопрос Матвей. – Ты взял отпуск?       - Я все объяснил заведующему, тем более, я сходил на бывшую работу здесь, в Москве. В конце-то концов, у меня с бывшим начальником остались хорошие отношения. У них оказалась текучка кадров. Многие сбегают из-за загруженности, и мне предложили должность повыше той, что была. О моих заслугах помнят, - Яковлев продолжал говорить крайне устало, он явно вымотался за эти дни, и разговор с Шестерняковым не прибавлял в нем уверенности.       - Значит, все? – Матвей едва не захохотал в трубку, как истеричка, когда подумал о том, как классно разрулил проблемы Яковлев, оставив его за бортом. – Просто охуенно, Михаил Александрович. Я понял Вас.       - Ты ничего не понял! – воскликнул мужчина, когда догадался, какие выводы сделал парень. – Я ни слова не сказал о расставании!       Матвей вскочил с места, заходив по комнате. Внутри все жгло, горело, ломалось, а сердце словно готово было распрощаться с бренным телом, настолько сильно оно рвалось из груди. Блять, да Матвей в который раз убедился, что до безумия любит этого урода! Любит так, что обойтись без него не может! И это пугало до тошноты, до темноты перед глазами.       - А что я не так понял? – выдохнул парень, сжимая свободную руку в кулак. – Что в Москве лучше будет? Я не срываюсь на тебе. Родители – это святое, но что дальше? Мы не сможем продолжать отношения на расстоянии. Как ты себе это представляешь? Мне учиться еще два ебучих года в нашем городишке! Я хочу поступить в ординатуру!       Он срывался. Крышу рвало знатно. Потому что устал. Потому что плохо без Яковлева. Потому что за него все решили, не спросив. В любой другой ситуации, возможно, Матвей более спокойно взглянул на происходящее, но не сейчас, когда накопилось слишком много эмоций после экзаменов, после отъезда Яковлева. Будучи горячим на голову, Шестерняков больше не смог сдержаться, выплескивая переживания наружу. Мозг отчасти понимал, что Яковлев, вообще-то, не шибко-то и виноват в том, что случилось все именно так, но язык отказывался подчиняться главному органу тела. Вместо этого на первый план вышло сходящее с ума сердце.       - Почему бы тебе не переехать ко мне?! – Яковлев будто бы пытался не взвыть от досады, прекрасно чувствуя, как настроен Матвей, как он относится к тому, что происходит. – Ты мог бы поступить в Москву.       - Ты издеваешься? – Шестерняков издал странный смешок. – Как я обо всем расскажу родителям? Ты сам знаешь, что на судебку высокий конкурс, и я, скорее всего, поступлю только на коммерцию, где оплата пиздец, какая дорогая. И что я скажу родакам? Они не смогут оплатить мою учебу – это раз. Во-вторых, что я им скажу по поводу жилья? – Матвей продолжал тараторить, радуясь, что его не перебивают. - Предположим, я сказал, что буду жить в общаге. Они на этом не успокоятся! Им понадобится обязательно довезти меня чуть ли не до порога здания. Что дальше? Я… Я…       - Тише! – Яковлев рявкнул так громко, что Матвей невольно вздрогнул, перестав накручивать круги по комнате. – Успокойся, слышишь? Успокойся, я говорю! Я все понимаю. Тогда… Может, стоит им во всем признаться?       - Ебанулся?! – ахнул парень. – Ты блять представляешь, о чем говоришь вообще? Что я скажу?! Что трахаюсь с мужиком?!       - Что любишь мужчину! – возмущенно воскликнул Михаил Александрович, тоже перестав держать в узде свои эмоции. – Что хочешь быть со мной! Что хочешь переехать в Москву из-за меня!       Повисла неловкая пауза. Матвей до боли закусил губу, чтобы не застонать, чтобы не всхлипнуть от мыслей, что Яковлев, черт его побери, прав. Но страх быть отвергнутым самыми родными и близкими людьми пересиливала, не давая возможности быть смелым. Он не сможет сказать родителям, что у них наверняка не будет внуков, что вместо миловидной девушки он приведет в дом мужчину, пусть и с самыми охуительными глазами на свете, но и с причиндалами ниже пояса. Матвей догадывался, как это воспримут родители, как они отнесутся ко всему. И это пугало так, что Шестерняков готов был молчать еще очень и очень долго. Представим, что родители каким-то чудом дадут добро на обучение в Москве, но тогда возникнет вопрос: «Почему именно туда, сынок? Потому что там образование лучше? Да, ты прав, но почему так неожиданно? Ведь планы были другие». Ведь Матвей не сможет прожить в Москве на нищенскую зарплату родителей (по меркам столицы, конечно).       - Я так не могу, - прошептал Матвей, слыша, как тяжело дышит Яковлев. – Я не могу… Я… Я пока что не готов. Мне…       - Я понял, - жестко ответил Михаил Александрович. – Понял, что не хочешь этого.       - Нет! Я просто… - Матвей плотно сжал трубку в ладони, словно тем самым пытаясь передать Яковлеву, какие муки он испытывает. – Признаться им… Это… Может быть, нам просто стоит подождать? – бурная реакция сменилась неуверенным вопросом, ставящим в тупик.       - Подождать чего, Шестерняков? – Матвей как наяву увидел, как Михаил Александрович нахмурился. – Моему отцу вряд ли станет лучше. Я не смотрю на вещи через розовые очки. Я знаю, чем может закончиться первый инфаркт. И я не могу бросить мать одну в городе. Вариант, конечно, вернуться с ней. Но что потом? Я не… Я не знаю, что мне делать, Матвей.       Шестерняков качнул головой и выскочил на балкон. Достав судорожно из пачки сигарету, парень закурил, нервно выпуская из легких дым. Стало чуть проще: в мозгах появилась успокаивающая слабость, марево окутало тело. Полегчало, но не так, чтобы сильно. Матвей не видел выход.       - Ты боишься признаться своим родителям?       - Ты еще спрашиваешь?! – рыкнул Матвей, затягиваясь сигаретой. – Да, блять, я боюсь! Потому что представляю, что будет!       - Знаю, - вздохнул Яковлев. – Но либо так, либо никак иначе.       - Ты понимаешь, что тогда они точно не пустят меня в Москву? – Матвей, продолжая держать сигарету между пальцев, прикрыл ладонью глаза, чувствуя, как начинают накатывать слезы, образуясь комком в горле. – Они не примут, не дадут добро. Они, ебать, откажутся от меня, пошлют к мозгоправу или еще чего. Самое лучшее будет, если они посчитают, что я просто запутался.       Матвей услышал, как Яковлев по ту сторону трубки чем-то щелкнул. «Он тоже закурил», - промелькнула догадка. Тихий выдох, тяжелый вздох. Шестернякова рвало к мужчине с силой самых сильных в мире магнитов. Его изнутри выворачивало, настолько яростно он хотел быть рядом с Михаилом Александровичем. Но из ситуации они оба не видели выхода. Потому что думали на эмоциях, переживали чувствами, и головы, находящиеся в нетрезвом эмоциональном подпитии, отказывались генерировать хорошие идеи.       - Я люблю тебя, - вдруг прошептал Яковлев, и Матвей несколько раз сглотнул, чтобы сдержать стон боли, рвущийся изнутри. – Я до безумия люблю тебя, Шестерняков. И мне страшно так же, как и тебе. Я не хочу причинять боль твоим родителям, но и от своих я не смогу отказаться. Я был плохим сыном для них, и, зная, что отец едва ли не оказался по ту сторону, мне стало дурно от мысли, что я ничего не могу исправить. Я люблю тебя так сильно, что не могу жить без тебя. И я так хочу, чтобы ты был рядом.       Матвей сделал несколько затяжек, выпуская изо рта сигаретный дымок. Нафиг было влюбляться в Яковлева. Нафиг не надо было позволять чувствам взять верх над разумом. Нафиг надо было все это.       - Боюсь, что у нас ничего не получится, - Шестерняков словно со стороны видел, как произносит эти слова, слышал, как дрожит его голос. – Мне жаль, что все так вышло, но я… Я не могу так.       - Я…       Яковлев еще начал что-то говорить, но Матвей сбросил вызов. Сжав телефон в руке, резко затушив сигарету в пепельнице, стоящей на бортике балкона, парень, чувствуя, как слабеет все тело, медленно опустился вниз, упав на колени. Сердце будто бы опустело, замерзло, лишилось своей части. Если любовь – это боль, то Матвей пришел к выводу, что лучше бы никогда не влюблялся, никогда бы в таком случае он не узнал, как страшно от мысли, что навсегда потерял возлюбленного. Плакать не было сил, лишь удушающий ком в горле мешал сделать полноценный вдох. Дрожащими пальцами Матвей написал Яковлеву сообщение: «Оставлю ключи от твоей квартиры в почтовом ящике», а когда Михаил Александрович начал перезванивать, Шестерняков попросту отключил телефон. Он не готов больше слушать проникновенный, успокаивающий голос, находящийся в таком же взвинченном состоянии, как и сам Матвей. Он не хотел больше слушать признания в любви, думая, что слышит их в последний раз. Он не хотел больше… Шестерняков вообще ничего не хотел. Говорят, что первая любовь – самая лучшая любовь на всем белом свете. Матвей был не согласен. Первая любовь – это говно, приносящее лишь страдания и боль. И если настоящие чувства – это вот это вот все, перенесенное несколькими минутами ранее, то Матвей больше не хотел испытывать их.

***

      Матвей не включал сотовый несколько часов подряд. Когда он, наконец, решился снова стать абонентом, то Яковлев позвонил минут через пять. Видимо, ему пришла СМС, что Шестерняков вновь в сети. Лишь ухмылка расчертила губы Матвея. Ухмылка, полная вынужденных эмоций, высосанных из пальца. Парень не плакал и вряд ли бы собрался это делать, но ему начало казаться, что лучше бы он выплеснул боль наружу. Хоть слезами, хоть разбиванием гребанных тарелок в квартире Яковлева. Вместо этого Шестерняков молча ушел. Как и обещал, он кинул ключ в почтовый ящик. Услышав бряканье вещи в железном ящике, Матвей на пару секунд застыл. Он готов был пальцами ломать чертову коробку, чтобы достать подаренную вещь, но выхода-то уже не было. Заставив себя сделать шаги в сторону выхода из подъезда, Матвей со свойственной ему упрямостью убеждал себя, что делает правильный выбор. Возможно, решение было принято на горячую голову. Может быть, следовало несколько раз подумать, прежде чем решаться на что-либо такое. Но Матвей взвесил все рационально. Есть ли вероятность, что он снова сможет полюбить? Вряд ли. Точно нет. Пошло оно все на хуй.       Яковлев звонил с дотошной настойчивостью, не давая нормально жить. Матвей колебался, стоит ли занести мужчину в черный список контактов, но рука не поднималась сделать это. В каком-то сонном обездушивании прошел третий этап аккредитации. Через неделю можно было забирать выписку о сдаче и подавать документы в любые три ВУЗа на любые две специальности. Но Матвей знал, что остановится лишь на родном городе. Во-первых, конкурс меньше, во-вторых, оплата обучения ниже, чем в других городах, да и кафедра судебной медицины, несмотря ни на что, оставалась сильной.       Скрепя сердцем, Матвей поделился тем, что произошло, с Сашкой. Как-то вечером завалившись к тому на квартиру, Шестерняков делал вид, что все хорошо, что ничего не случилось, но с каждой минутой Жарин хмурился все сильней и сильней. Они играли в приставку, и, казалось бы, удели ты, бля, внимание телевизору! Так нет же, Жарин глаз не сводил с профиля друга.       - Чо ты во мне дыру прожигаешь? – Матвей, насупившись, повернулся к другу, пропустив момент удара своего героя из игры.       - Что у тебя случилось? – Жарин отложил джойстик, всем корпусом развернувшись к Матвею. – Колись давай. Ты такой бледнючий. Синяками под глазами легко с зомби поконкурируешь за звание отстоя года. Ты вообще спишь?       Матвей спал. Ага. Два часа за ночь – это максимум. Все остальное время его мучила бессонница. В такие часы, прокрадываясь на улицу, Матвей долго и долго курил, сидя на лавочке у подъезда. За раз он мог выкурить по две-три сигареты. Главное для него оставалось снова не возвращаться в постель, чтобы не видеть сны о Яковлеве. Теперь Шестерняков сполна понял, что значит любовная тоска.       - Я в порядке, - отмахнулся парень, попытавшись улыбнуться. – Пиво будешь? – Матвей порывисто встал, чтобы отправиться на кухню, но Сашка оказался проворней.       Друг схватил Матвея за руку и резко дернул вниз. Не удержавшись, Шестерняков наебнулся, рухнув кулем на колени.       - Ты, бля, охуел, Жарин? – Шестерняков больно стукнулся коленкой, едва не взвыв. – Какого хера, а?       - Рассказывай, ущербный, - Сашка стал серьезным, что значило – Матвею не отвертеться от разговора. Друг готов душу выесть за правду. – Что у тебя стряслось?       Матвей насупился. Приход к другу был для него спасением. Только рядом с вечно неунывающим Сашкой он мог забыть о проблеме, уйти в отрыв с головой, но Жарин не был бы Жариным, если бы не попробовал разобраться в происходящем. Скрипя зубами, чувствуя, как сводит от боли челюсть, Матвей все рассказал другу. Сашка молчал, кивал, не перебивал, давая Шестернякову выговориться. И с каждым словом Матвей чувствовал, как проще и проще ему дается рассказ о том, как они с Яковлевым расстались. Боль внутри не утихла, но притупилась. Прошло уже чуть больше недели после памятного разговора.       - Ты – долбоеб, - сделал вывод Жарин после повествования друга.       Матвей ошарашенно открыл рот, готовый защищать свою честь.       - С хера ли?! – вырвалось у парня.       - А с того хера, что ты полный придурок, не рассказав мне, - Сашка шутливо стукнул Матвея по голове ладонью, взъерошив его волосы, слушая в ответ массу возмущения. – Ты что, серьезно решил из-за этой дрянной ситуации бросить человека, мужика, которого до охуения полюбил? Шестерняков, я тебя не узнаю. Когда ты пасовал перед трудностями?       - Это другой случай, - засопел парень, вставая с места и идя на кухню, чтобы все-таки взять чертову бутылку пива.       Сашка поплелся за гостем. Он не стал противиться, когда тот достал сразу две бутылки, вручив одну из них ему. Жарин взял холодную ёмкость, схватив за горлышко, и поплелся обратно за Матвеем, усевшимся на пол перед телеком.       - И чем же твой случай отличается от обычного? – Сашка сел на край кровати, наблюдая, как ловко откупоривает бутылку Матвей, присасываясь к алкоголю.       - Ебучий он, вот почему, - Шестерняков качнул головой. – Ты же сам понимаешь, что я не могу признаться родителям в том, что трахался с мужиком.       - Что ты полюбил мужика, - поправил Саша, словив злобный взгляд Матвея. – Родненький ты мой, а ты понимаешь, что у тебя после рандеву в голубые дали вообще может не встать на деваху?       - С чего ты взял? – скривился парень.       - А с того, мой драгоценный Матвеюшка, - Саша состроил трагическую мордашку. – Что тебе захочется, чтобы тебя имели в жопку, родной. Ты испытал подобный кайф анального секса, и не каждая девушка захочет тебя страпонить. И что тогда ты скажешь родителям? У тебя в любом случае будут новые отношения, даже если ты с Яковлевым порвал по-серьезному. А если это будет снова парень? И не такой терпеливый, как Миша? Что, если тот захочет, чтобы ты сразу обо всем рассказал родакам? Что будешь делать? – Матвей хмурился все сильней и сильней, слушая доводы друга. – Опять и опять будешь расставаться с любовниками? А родители-то не вечны, дорогой мой. Когда тебе исполнится сорок, они уже будут глубоко пожилыми. Помнишь же, что ты – поздний сверточек в лапках аиста? И что тогда ты будешь делать? Признаешься им только тогда, что любишь трахаться с мужиками? Перспективка так себе, Матвейка. А так, сказав об этом сейчас, у тебя есть шансы заделать им внука хотя бы через суррогатное материнство.       - Блять, - Матвей отмахнулся, отвернувшись к экрану, где горела табличка «Game over».       - Ты знаешь, что я прав, олух, - хмыкнул Сашка. – И я не понимаю, какого лешего ты распустил нюни, не отвечая на звонки Яковлева. Ты что, баба какая-то? Истеричка? Или ребенок, не умеющий принимать ответственные решения? Ты хотя бы попробовал себя представить на месте Яковлева, а?       - Пробовал, - рыкнул Шестерняков, сжав руками бутылку. – Пробовал, Жарин! И я нихуя не увидел выхода из ситуации.       - Потому что ты – болван, - закатил глаза Сашка, чуть не получив кинутой с пола подушкой по фейсу. – Я серьезно, олух. Мужик предлагает тебе переехать в Москву. Я уверен даже, что он спокойно отнесется к тому, что ему придется оплатить часть учебы в орде. Все, что от тебя требовалось, это быть смелым и принять решение сознаться родителям о ваших с ним отношениях. Ты, как я понял, вообще никогда не признавался ему в чувствах?       - С чего ты взял? – буркнул Матвей.       - Да потому что я тебя знаю! – возмутился Жарин. – И я в курсе твоих тараканов. И, несмотря ни на что, Яковлев все равно согласен был мириться с тем, что ты не говорил о своей любви к нему. Ты такого аховского мужика теряешь, идиот.       - Пошел в жопу, - Матвей до боли сжал челюсти, как-то вяло отвечая на реплики Сашки, осознавая, что этот горе-друг во всем прав.       - Я-то пошел бы. С превеликим удовольствием, но, увы, меня твоя задница, с тех пор, как ее оприходовал Яковлев, больше не привлекает, - спокойно ответил друг. – Возможно, ты прав, и твои родители не примут твою ориентацию, но у тебя всегда останется под боком любящий мужик, который поддержит и не бросит. И твои предки приняли бы тебя, рано или поздно, ведь ты их единственный сын.       Шестерняков вздохнул, прикусив губу. Сашка посеял огромное зерно сомнений. И стебелек под названием «придурочный Матвей» уже начал прорываться наружу, обещая распуститься богатым кустиком с листочками, на которых будут написаны не самые лестные прозвища для Шестернякова. Сашка оказался неплохим садоводом.       - Кстати, если он возвращается на бывшую работу, то там разве не будет его бывший? – задал резонный вопрос Жарин.       - Я не спрашивал, - буркнул Матвей.       - В который раз говорю, что ты – идиот, - просто сказал Сашка, наконец, откупоривая свое пиво, делая глоток. – Разберись со своей уёбищной жизнью, Шестерняков. У тебя есть выбор: тонуть в любви с Яковлевым, радуясь каждому дню. Или постепенно гаснуть от недосыпов, постоянно размышляя, сделал ли ты тот самый правильный выбор. Не будешь ли ты грызть локти, когда поймешь, что твою любовь увел кто-то другой? Я согласен с тобой лишь в том, что отношения на расстоянии – это не то, - Сашка пожал плечом, смешно дернув им. – Ваши чувства только-только стали взаимными. Они расцвели, как весенние цветы. Слабенькие, но уже подающие надежды. И если ты добавишь холода, если снова пойдет снег, то они погибнут.       - Философ, бля, - раздраженно фыркнул Матвей.       - Но это так, - Сашка улыбнулся. – И ты это знаешь.       - Тебе надо в психиатрию идти, а не в кож-вен, - вздохнул парень.       - Я об этом подумаю, - и на лице Сашки расцвела очень красивая, добрая и открытая улыбка, на которую Матвея при любом раскладе не ответить не смог бы.       - Спасибо, - искренне поблагодарил Шестерняков.       - Спасибо в карман не положишь, - засмеялся Жарин. – Буду шафером на твоей свадьбе. Тогда и сочтемся.       Заржав в голос, двое друзей ощутили, как напряженная ситуация начала рассасываться, уступая место прежней легкости и добродушию. Матвею еще нужно было подумать над словами друга, и звонки Яковлева он больше не станет игнорировать. Следовало бы спросить у того про бывшего, но Матвей хотел для начала их отношения привести в норму.

***

      Но Яковлев больше не звонил. Прошло два дня с его последнего звонка, и Матвей начал по-настоящему волноваться, что с мужчиной что-то произошло. Но звонить самому не хватало смелости. Шестерняков копил храбрость на признание родителям. Им следовало знать правду. Чем бы не завершился разговор с ними: слезами матери, ором отца, ударами по лицу Матвея, - парень готов был вытерпеть все. Ведь часть Шестернякова, умершая вместе с мыслями о расставании с Яковлевым, начала оживать, снова расцветать надеждой. Шестерняков с нетерпением ожидал, когда Михаил Александрович снова позвонит.       Дело было во вторник, когда Матвей, сидя за ноутбуком, просматривал официальные сайты московских медицинских ВУЗов. Родители в соседней комнате смотрели телевизор. Обычный вечер буднего дня потревожил звонок в дверь. Матвей удивленно вздернул бровь. Странно. Кто это может быть? Почти одновременно со звонком в дверь на телефон парня пришла СМС от Сашки: «Не благодари меня, истеричка. Скажешь спасибо позже». Матвей, охуев от непонятной туманности друга, услышал окрик матери:       - Матвеюшка, к тебе тут кто-то пришел, - а голос у женщины странно дрогнул, надломился.       Матвей, предчувствуя полную жопу, вышел в коридор. И первое, что он увидел в дверях квартиры – это статную фигуру Яковлева. А потом взору предстал огромный букет роз.