Пленница

Вина горечью оседает на губах. Почему я согласилась уйти с этим янычаром, почему не задумалась о том, что все это как-то подозрительно… Была бы сейчас в относительной безопасности рядом с Мурадом, а не здесь, с сумасшедшим наедине… — Допустим. Но если вы хотите, чтобы я шпионила за Мурадом, как вы планируете вернуть меня обратно? — О, вы настолько в фаворе? — он наклоняется к моему лицу почти вплотную, и меня передергивает. — За Мурадом, — передразнивает, явно забавляясь моим страхом и моими тщетными попытками держать лицо. В общем и целом, делает все те вещи, в которых я несправедливо упрекала Мурада. — Не вашего ума дело, принцесса, — мужчина треплет меня за щеку, как ребенка или собаку, и от каждого прикосновения его мерзких пальцев по телу идет волна мурашек, зубы сами собой скрипят, а съеденная много часов назад еда пытается выйти обратно. — Отдыхайте, — он исчезает практически мгновенно. Выдыхаю. Прикрываю глаза и пытаюсь оценить своё состояние. Голова чуть-чуть болит, возможно, ударилась, пока падала с лошади. Грудина тоже ноет, но дышать это не мешает, так что в принципе терпимо. Следы от верёвок на руках нужно будет хотя бы промыть и замотать, иначе всю оставшуюся жизнь придется ходить в перчатках, чтобы не показывать своё уродство людям и не пугать их. Но самое страшное — это боль в пояснице. Каждое движение ног отстреливает в крестец, я чувствую это, когда по очереди пытаюсь пошевелить стопами. Что, если задет нерв? Вроде ноги не немеют, но я знаю случаи, когда это происходило позже. Мне нужен лекарь, хороший лекарь, и обезболивающее. Но всё, что я сейчас могу сделать, это помыться. Поэтому я пытаюсь встать, опираясь на кушетку. Слезы текут сами по себе. Нужно держаться, нужно быть сильной, нужно держать лицо… Рыдания прорываются раньше, чем я успеваю сделать пару шагов. После кушетки я хватаюсь за стену, двигаясь к ванной комнате. Низ спины горит огнём, и это не сравнить ни с чем. Мне как будто медленно выдирают позвонок за позвонком. Расстояние небольшое, но мне оно кажется огромным. В один момент мне хочется остановиться, но нет, я вся в грязи, мне нужно смыть все с себя. Не знаю, сколько прошло времени. Раздвигаю шторы и вижу убогое подобие хаммама. В середине небольшой комнатки стоит деревянная бадья с водой, слегка напоминающая ванны, что были у меня дома. На полке лежат полотенце и простое платье. Видимо, меня ждали. Медленно и аккуратно снимаю с себя остатки одежд, стараясь не потревожить ни одну из своих травмированных мест. Получается плохо, и спину несколько раз простреливает. Грязный изорванный танцевальный костюм остаётся на полу. Всего несколько часов назад моей самой большой проблемой было то, что Мурад уделит пару крох своего внимания другой женщине. Как быстро все поменялось… Здесь относительно тепло. Сажусь поближе к воде и начинаю смывать с себя грязь. Пытаюсь распутать колтуны, когда-то бывшие красивой прической, на которую я и Мерьем убила кучу времени. Рука с ковшиком застывает на полпути. Мурад обещал убить Мерьем, если я побытаюсь сбежать. Это было давно, в самом начале наших отношений, но что если он претворит эту угрозу в жизнь? Я вернусь в Топкапы, и увижу ее бездыханное тело. Не мог же Мурад поверить в мой побег? Сейчас я понимаю как все складно выглядит: я провоцирую ссору, чтобы задержать нас в дороге и позволить предателям напасть. Если б мы без всяких происшествий поехали сразу в поместье, у атакующих было бы гораздо меньше времени на подготовку. Выливаю воду себе на лицо, надеясь, что это смоет все мои тяжёлые мысли. Нельзя расстраиваться, нельзя расклеиваться, я не в той ситуации, когда можно позволить себе быть слабой. Сейчас мне нужно немного прийти в себя. Мое тело изнемождено, я корчусь от боли буквально при каждом шаге, и даже если у меня будет возможность бежать, я не уйду далеко. Из волос вытаскиваю несколько шпилек. Пара из них достаточно острые. Надеюсь, они мне не пригодятся, но в данный момент это единственное оружие, что у меня есть. Было бы неплохо их спрятать. С горем пополам домываюсь. Легче мне не становится, хотя обычно вода забирала с собой часть моих тревог. Но сейчас тревог, видимо, настолько много, что никакая вода мне не поможет. А ведь ещё нужно преодолеть обратный путь. Оставленная мне на полке одежда из дешевой ткани, к которой даже прикасаться неприятного. Но выбора немного, либо это, либо грязное и изорванное. Одеваюсь медленно, стараясь не потревожить свою спину и грудь. Ещё раз омываю раны на руках, шипя от боли. Надо будет чем-нибудь об работать, а потом перевязать. Шрамы, скорее всего, останутся. Оторвать ткань на повязки от платья не получается, ткань слишком плотная и грубая, а я слишком слабая, и каждый чересчур сильный рывок отдаёт в груди. Хотя если я так и сгину здесь, то какая разница, со шрамами или без? Но глупое, чисто девичье сожаление об утраченной красоте все равно меня не покидает. Старые шрамы затянулись и почти не бросаются в глаза. Но вот новых не будет видно разве что в чадре. Вдыхаю-выдыхаю. Придется пересилить себя и попросить у этого человека перевязать мне раны. В конце концов, он же должен быть заинтересован в том, чтобы я осталась красивой и желанной для Мурада? Обратная дорога идет тяжело. Кажется, что мне становится только хуже, хотя боль как будто уже должна успокоиться. Аккуратно опускаюсь на кровать, подкладываю подушки под спину. Ладно, я ведь еще могу ходить, значит, я справлюсь, я сильная молодая девушка. Все равно я ничего не могу поделать. Шпильки возвращаются в прическу. Все, кроме одной. Её я креплю к рукаву. Хотя что ею можно сделать? Разве что поцарапать нападающего. Ко мне в комнату заходит без стука пышная дородная женщина, одетая, как монахиня, с лекарским сундучком в руках. Они ведь совсем не скрываются… Неужели все это время угроза была настолько близко? Мы не так далеко уехали от Топкапы, чтобы они могли чувствовать себя безнаказанно. Ведь наверняка сейчас янычары должны прочесывать местность, заходя в каждый дом. Почему они не боятся? Уверены, что сюда точно не придут? Что может остановить самого султана и его армию? — Дитя мое, позволь мне осмотреть тебя, — женщина, несмотря на её показное добродушие, не вызывает у меня приятия. Возможно, они желают сыграть на контрасте, вынудить испуганную меня довериться первому человеку, проявившему ко мне хоть каплю участия. Но мне все равно нужна помощь врача. — Что у тебя болит? — Поясница. Я ударилась, когда упала с лошади. Грудь, — указываю пальцем на место, где под одеждой уже наливается синяк. — Куда меня ударил ваш человек. И у меня раны от ваших верёвок на руках, — демонстрирую женщине свои искалеченные руки. Она цокает языком, открывает свой сундучкок и достаёт какие-то склянки и перевязочный материал. — У меня могут остаться шрамы. — У тебя уже одна рука вся в шрамах, дитя? -показушно пугается она. — Что с тобой делали? Тебя пытали? — она берёт мою поврежденную кисть в свои ладони и рассматривает уже зажившие белесые шрамы. Хочется выдернуть руку, но эта женщина единственная, кто мне может оказать хоть какую-то врачебную помощь, поэтому приходится терпеть. — Не переживай, во имя Господа, мы уничтожим этого варвара, и ты будешь свободна, — мне сводит зубы от очередных речей про варваров, Господа и чье-либо уничтожение. Согласиться с этим я не могу, но демонстрировать это боюсь. В конце концов, я здесь полностью беспомощна, и кто знает, что они со мной сделают, чтобы заставить встать на их сторону. Постоянное ощущение неясной угрозы, которое я испытывала в Топкапы, оказывается ничем по сравнению с тем, что я чувствую сейчас. Во Дворце я всегда была под защитой Мурада, и это худо-бедно гарантировало мне неприкосновенность. Но здесь моя безопасность зависит от того, насколько я им могу быть полезна. — Какая разница? С этим уже ничего не сделать. Но новых шрамов ещё можно избежать, — стараюсь говорить ровно и тихо. — Господь вознаградит тебя за твои страдания, — она начинает мазать пахучую смесь на болезненные следы. Запах подходящий для такого лекарства, ничего опасного, того, чего в подобном средстве быть не должно, я не ощущаю. — Сейчас чуть-чуть посиди, мазь подействует, и мы тебе перевяжем раны. Затем осмотрим твою спину. Конная езда не самое подходящее занятие для хрупкой девушки, — зато шпионаж, за который меня в лучшем случае просто убьют, самое подходящее. Перевязывает раны она умело, это сразу видно. Затем помогает мне раздеться, так же умело осматривает поясницу, пока я лежу, подложив подушку под грудь, чтобы избежать боли. — Здесь стреляет в ногу, — женщина перестает давить на эту точку, и сдвигает руку чуть выше. — А здесь нет. — Ну все хорошо, просто ушиб. Чуть-чуть отдохнешь, и все пройдет. Сейчас помажу тебе, — она достаёт другую баночку, и аккуратно наносит на пораженную зону. — Я оставлю тебе баночку, синяк на груди обработаешь чуть позже, когда здесь все впитается, — мои ноги накрывают одеялом, а плечи какой-то шалью. — Чтобы не замерзла, — и она уходит. Лежать почти голой в этом месте страшно, но выбора особо нет. Да и когда он у меня был в последнее время, выбор этот. Когда мазь наконец впитывается, я аккуратно переворачиваюсь и одеваюсь. Синяк на груди, который почти полностью повторяет ступню по форме, жутко болит. Наверное, впервые за все это время мне хочется обратно в свою золотую клетку. Спустя какое-то количество часов двери подвала открываются, и заходит он в сопровождении этой же женщины с подносом. Еда откровенно плохая, но приготовлена явно не по местными обычаям. Почему-то чувства голода я не ощущаю, хотя я давно не ела. В мои последние часы в гареме я была полностью занята приготовлениями к празднику. — Принцесса, — еду на подносе ставят на маленький столик рядом с кроватью. Запах тошнотворный. — Можешь идти, — женщина мгновенно исчезает из помещения. — Прошу прощения, что не оказал вам достойный приём. Приятного аппетита, — видя, что я не притрагиваюсь к еде, он качает головой. — Вам стоит хорошо питаться. — Так принесите нормальную еду, — он садится на кровать рядом со мной, нарушая все допустимые нормы приличия. Я инстинктивно стараюсь сесть ровнее, чтобы казаться выше. Чувствую себя кроликом перед удавом. Шпилька в рукаве жжёт кожу. — Принцесса, в том ли вы положении, чтобы приказывать? Ваш варвар вас разбаловал, — он наклоняется ко мне все ближе и ближе. Между нашими лицами остаётся настолько мало расстояния, что я могу ощущать его дыхание. — Я хочу знать, кому султан Мурад готовится объявить войну. — Войну? — я инстинктивно пытаюсь отстраниться, но отстраняться некуда. О какой войне идет речь? Ничего подобного я не слышала, и Мурад с недавних пор не обсуждал со мной внешнюю политику. Учитывая, сколько раз меня пытались обвинить в предательстве, это разумно. Но разве можно утаить подобную новость в Топкапы, ведь в подготовке даже маленького набега участвует достаточно большое количество человек. — Я ничего не знаю об этом. — Какая верность… — он касается грубыми пальцами моего подбородка и приподымает, вынуждая смотреть ему в глаза. Хватаю его за запястье и пытаюсь отлепить чужие грязные руки от своего лица. — Бедная маленькая принцесса влюбилась, и в кого? Хотя разыграть такую многоходовочку с пиратами… Я в восхищении. К сожалению, у меня нет времени на подобные игры. Так что остаётся только взывать к твоему христианскому долгу и рассказать тебе правду, — он отпускает наконец мое лицо. — И у меня будет твое слово против его слова, — я скрещиваю руки на груди, нелепо пытаясь закрыться от его поползновений. — И кому поверит бедная маленькая принцесса? Своему любовнику или похитителю? — мой голос звучит тихо и глухо. Он бил точно в цель, пытаясь вынудить меня сомневаться в Мураде. Но в чем бы он не обвинял Мурада, он не сможет заставить меня ненавидеть его сильнее. Я хорошо помню все плохое, что султан со мной делал, но смирилась. Прошлого не изменишь, а в настоящем Мурад старался любить и защищать меня. — Ну если самый действенный способ заполучить твою преданность это переспать с тобой, то кто я, чтобы отказываться? — злая ухмылка перекашивает его лицо. Становится страшно от того, что я сама это спровоцировала, надо было промолчать. — Султан тебя похитил, потом, видимо, вытрахал из тебя всю твою спесь, и вот ты готова стерпеть все, лишь бы не предать его. Как все просто, может, мне сделать также? — Ты не посмеешь, — перед животными нельзя показывать свой страх, но внутри меня все переворачивается от ужаса. Но он посмел. Он хватает меня за плечи, сталкивает меня с подушек и нависает надо мной. Меня охватывает ступор. Я понимаю каким-то седьмым чуством, что сопротивление бесполезно. Он крепко держит мои руки, но как будто бы в этом есть какой-то смысл. Каждая мышца моего тела одеверенела. — Принцесса, так что, ты готова отвечать на наши вопросы? — мои губы настолько сильно сжаты, что я чувствую, как мои щеки сводит судорогой. Он приближается к моему лицу. — Нет? Жаль, — его руки разжимаются, он больше меня не держит, но я все равно продолжаю лежать камнем. Мое тело мне больше не подчиняется, я не могу пошевелить и пальцем. — Как тебя брал этот варвар? Говорят, он любитель всяких извращений. Как ты любишь? Помягче? — он медленно оглаживает мое лицо, и внутри меня все ещё сильнее сковывает холодом. — Пожестче? — его лицо внезапно перекашивает гримасой удовольствия, и его кулак опускается на мой живот. Он выбивает из меня весь воздух, боль волной проходит по телу и разбивает сковывающий меня лед. Я вспоминаю про шпильку в рукаве. Мои руки он по-прежнему не держит. — Так с кем султан Мурад планирует начать войну? — его руки проникают под платье и оглаживают мою грудь. — Он планирует, — срывается с моих губ вместе со схлипом. — Он планирует поход на… — мой голос срывается, становится тише, и он склоняется ко мне ближе. — Говори! — Я все скажу, только не трогайте меня. Этим походом занимается третий визирь дивана, больше никто ничего не знает, — говорю почти шепотом. Он уже настолько близко наклонился к моему лицу, что я чувствую его дыхание. Шпилька как будто сама собой оказывается в ладони. Перехватываю её поудобнее, пока мой незадачливый насильник внимает бреду, который я несу. И, прежде чем в моей голове оформился хоть какой-то план, шпилька втыкается ему в ухо. Он кричит, пытается вытащить украшение, но я лишь втыкаю её дальше и дальше. Его вопль оглушает, он пытается снова ударить меня, но промахивается. Из уха хлещет кровь, и это внезапно вдохновляет меня и добавляет сил. Выдергиваю окрававленное оружие, и, пока он потерянно хватается за ухо, направляю шпильку точно в глаз. Зрелище премерзкое, но я не чувствую отвращения, только яростную радость, которая захлестывает меня с головой. Со вторым глазом я поступаю также. С громким хрипом его тело обмякает и, повинуясь моему толчку, падает сбоку от кровати. Мёртв. — Слава Богу, — срывается с моих губ.