Пленница

— Нет, отпустите меня, пожалуйста! Нет! — монахиня даёт отмашку, и чьи-то руки крепко привязывают меня к столбикам кровати. Я бьюсь, кричу, пытаюсь вырваться несмотря на раздирающую меня боль. Руки превращаются в кровавое месиво. Следующую верёвку перекидывают через мое горло, вынуждая меня замереть. — Мы очистим тебя, дитя, и выпустим все греховное из твоего тела, — слуги приносят металлический таз, монахиня достаёт огромный металлический нож, и меня накрывает паникой. Несмотря на удушье, я продолжаю пытаться выбраться. Лекарша, буквально недавно обрабатывающая мои раны, крепко хватает меня за руку, и резко проводит ножом вдоль. Кровь начинает течь почти сразу, громко капая в металлический таз. — Саадет, Саадет, — меня аккуратно гладят по плечу, вынуждая проснуться. — Все закончилось. Я рядом. — Мурад, — оглядываюсь вокруг. Я уже целую неделю в маленьком имении Мурада, я в безопасности, я жива. — Помоги мне, — он аккуратно приподымает подушки, позволяя мне сесть. Затем подает мне стакан воды, чтобы смочить горло. Мои израненные перевязанные руки дрожат, и я расплескиваю жидкость. — Давай я помогу, — Мурад подносит стакан к моим губам, и я жадно пью. — Вот так, молодец. Ты хочешь поговорить? — спрашивает он меня тихо, поправляя покрывало. Я поднимаю голову. Мурад как будто постарел на несколько лет за короткое время моего плена. — Не знаю. Что ты хочешь узнать? Как будто все очевидно, — горько улыбаюсь. Я проживаю этот ужас каждый раз, когда проваливаюсь в сон. Сил разговаривать про это нет. Мурад видит меня, мое тело, наверняка лекарь ежедневно отчитывается перед ним о моем состоянии. В чем смысл говорить об очевидном. — Да, я вижу, что с тобой сделали. И это моя вина, — Мурад тянется ко мне, сплетая наши ладони. От тепла его тела мне становится чуть легче. — Да, это твоя вина. Чья же ещё? Ты буквально самый могущественный человек во всей этой стране, — шиплю, но свою руку из его не вырываю. — И ты не смог обеспечить мне безопасность. Если ты не можешь меня защитить, то кто сможет? Кто? — Такого больше не повторится, Саадет. — Надеюсь, потому что больше я такого не переживу, — рыдания зреют где-то в груди, я пытаюсь их сдержать, потому что плакать больно. Грудь до сих пор болит. — Что от меня осталось? Я уничтожена. — Саадет, — Мурад обхватывает мое лицо свободной рукой, вытирая слезы. — Все будет хорошо. Ты сильная, за тобой ухаживают лучшие лекари, здесь никто тебя не побеспокоит. Я с тобой, — стандартные сочувствующие фразы раздражают, и я перевожу тему. — Ты слишком долго отсутствуешь, что насчет государственных дел? Тебе будет тяжело разобраться со всем этим потом, — от его прикосновений по телу растекается приятное тепло. Мурад подсаживается ко мне ближе, так, что я чувствую жар его тела. — Я изначально выделил некоторое время нам на отдых. Думал принять какую-нибудь девушку из гарема, раздать немного золота, а утром уехать с тобой. Мы бы провели некоторое время в живописном месте, наедине, вдали от дворца и его интриг, — его голос звучит мечтательно, и нарисованная Мурадом картина заставляет мое сердце биться чаще. — Ну убежать от дворцовых интриг не вышло. Тот мужчина явно знал о том, что и как происходило в гареме. Он пытался узнать о том, на кого ты хочешь напасть. На кого, кстати? — Ни на кого, — морщится Мурад. — Некоторые визири предлагали это, чтобы отвлечь меня от внутренних расследований. — Так и есть, или ты просто не хочешь говорить мне правду? — срывается с моих губ. Я опять начинаю подозревать его во всех смертных грехах. Слова уже мертвого похитителя всплывают в моей голове, и я уже не чувствую такой уверенности в Мураде. В момент опасности я держалась всеми силами за мысль, что он придет и защитит меня, потому что если б я хоть на мгновение согласилась с тем, что за мной никто и никогда не придет, я бы свихнулась. А сейчас все посеянные ранее семена сомнения произрастают, заставляя меня мучиться и искать подтверждение своим самым страшным мыслям. — Саадет, тебя пытали буквально несколько дней назад, ты плохо спишь даже с успокаивающими отварами. Ты правда считаешь, что у тебя достаточно сил на долгие политические разборы? — Мурад чуть наклоняет голову и отпускает мою руку, чтобы поправить мне одеяло. Что, если он опять просто манипулирует, чтобы держать меня в неведении? Но голова и вправду побаливает, едва я пытаюсь сложить в голове простейшую логическую цепочку. — Не знаю, — отвожу взгляд, чтобы не встречаться с его пристальным взором. Вместо этого я смотрю на свои руки: длинные рукава ночной рубашки скрывают их почти полностью, но я знаю, что под ними у меня живого места нет. Слезы сами собой опять начинают течь. — Я хочу знать правду. Он… Многое мне говорил, и как бы я не сопротивлялась, я постоянно про это думаю. — Чтобы он тебе не сказал, это ложь, — тут же прерывает меня Мурад. — Он мёртв. К сожалению, его убил не я. — Да, ты опоздал. Мне пришлось убить его самой. Он посчитал, что если… — дыхание перехватывает. Чувствую себя грязной, мне хочется трижды вымыться кипятком с мылом, чтобы ни следа этого ублюдка на мне не осталось. По лицу Мурада я вижу, что он понимает, о чем именно я говорю. — Мне жаль, что он так легко умер. Я бы хотела, чтобы с него медленно снимали кожу, слой за слоем, держа в сознании, а потом разорвали на части и скормили собакам, — нарисованная мной картина приносит мне совсем немного удовлетворения и не утихомиривает злобу. — Кстати, что ты теперь будешь делать? Откажешься от меня? Ведь чужой мужчина не только посмел посмотреть на меня без платка, но ещё и попытался изнасиловать, чтобы выбить из меня информацию, которую я не знаю. — я обхватываю своё лицо руками, в тщетной попытке спрятаться. Нужно было молчать об этом. Знаю же, что мужчины не любят порченных женщин. — Забавно, что меня дважды похитили и опорочили. Первый раз ты, а сейчас он. Бог любит троицу, знаешь, у меня дома такая поговорка есть. Была. Это не мой дом уже, — мои губы дрожат, а мысли в воспаленном разуме возникает одна другой хуже. — Послушай меня, — он мягко берёт меня за руки, отнимает их от моего лица и заглядывает мне в прямо в душу. — Посмотри на меня. Пожалуйста, — Мурад говорит тихо и спокойно. — Я не смог защитить тебя, я провалился как твой муж и Повелитель, это целиком и полностью моя вина. Я знаю, что тебе плохо и больно, — он замолкает, подбирая слова. Горькая, тёмная злость вынуждает меня вскинуть голову. — Знаешь? Ты пытался изнасиловать меня буквально несколько дней назад! И ты даже не смог защитить меня от других желающих сделать то же самое, — я отодвигаюсь, насколько это возможно в моем положении, и скрещиваю руки на груди. — Помнишь, я говорила, что не выживу в этом месте? Вот про это я говорила. Кто попытается навредить мне в следующий раз? Каким способом? — Саадет, — он пытается подобрать подходящие слова, но не находит их. Да и есть ли слова, способные облегчить эту ситуацию. — Не нужно, не говори ничего, — внезапно резкая боль простреливает ещё и живот. Хватаюсь за бок. Видимо, что-то из лекарств не подошло. — Позовите лекаря, пожалуйста. Больно. Лекарь приходит быстро, кажется, он дежурил под дверями. Он осматривает мой живот, хмурится. Осмотр меня чуть-чуть смущает, возможно, я начинаю сходить с ума и видеть подвох в невинном медицинском действе. Врач бросает на Мурада быстрый испуганный взгляд исподлобья, и тот едва заметно отрицательно качает головой. Это происходит за долю секунды, и если бы я не искала второе дно в каждом действии лекаря, я бы ничего и не заметила. Но я заметила, и никто из них никак на это не реагирует. Мое раздражение нарастает. — Госпожа, возможно, некоторые отвары вам не подходят. Где болит сильнее всего? — указываю пальцами на зону, где болит. Он продолжает ощупывать мой живот, и это все еще не похоже на то, как осматривают людей при проблемах с пищеварением. Может быть, мои знания устарели, или он просто работает иначе, не обязательно же должно быть что-то не так. — Озвучивайте, что и зачем вы делаете, ага, — приказываю самым властным тоном, что у меня есть. Мурад хмурится. — Все в порядке, это хороший лекарь. Если вдруг тебе он не нравится, то мы можем найти тебе другого, — что-то в голосе Мурада не так. И в поведении лекаря, и в их переглядках. — Давайте найдем другого. У меня сомнения в образовании этого врача. Не так должен проходить осмотр, — лекаря явно уязвляют мои сомнения, но он не пытается никак оправдаться. Только в очередной раз смотрит на Мурада и качает головой. — Что вы от меня скрываете? — сердце ухает в пятки. Вдруг пока я лежала привязанная в отключке из-за кровопотери, произошло что-то ещё? — Мурад? Мысли, одна другой страшнее, клубятся в моей голове. Я смотрю на них будто со стороны. Наверное, я просто устала бояться. — Дело в травах, которые ты принимаешь. Поэтому у тебя болит живот, — говорит султан, едва уловимым жестом отпустив лекаря прочь. — Я давно не принимала их, с чего бы вдруг? Так не должно быть, — я опять чувствую подвох. Хотя может быть, опять повторяется ситуация с камином, и мой разум меня обманывает. — Саадет, — Мурад садится напротив меня и нежно берёт меня за предплечья, поглаживая сквозь мягкую ткань ровно в том месте, где нет ран. — Ты в безопасности. Если тебе не нравится этот лекарь, я вызову тебе другого. Но до той поры слушай этого, хорошо? — он заглядывает мне в глаза, глядя бесконечно устало и тепло. — Что, если мне опять все кажется? — срывается с моих губ тихий шепот. — Я лежала там, связанная, и слушала, как из меня вытекает кровь, капля за каплей. И я видела десятки раз, как ты приходишь за мной. Ещё чаще я видела, как ты заходишь в эту комнату, и просто стоишь там, ничего не делая. — Я здесь, я настоящий, — он наклоняется к моему лицу и оставляет на моем лбу целомудренный поцелуй. Раньше это действие заставляло мое сердце биться сильнее, а сейчас я почти ничего не чувствую. — Пожалуйста, отпустите меня. Пожалуйста! — монахиня продолжает бормотать какие-то молитвы. Слова, ранее успокаивающие меня, теперь заставляли мое сердце сжиматься от страха. В какой-то момент мне кажется, что нужно было позволить тому уроду надругаться надо мной, ведь сейчас я бы не лежала, распятая, со вскрытой рукой. Я уже не слышу металлического звона, а это значит, что дно таза уже полностью закрыто моей кровью. В голове туман. Я знаю, что это нормально при такой кровопотере. Неужели я и вправду умру здесь. Эта мысль уже почему-то не доставляет мне никаких страданий, я просто жду конца, больше не умоляя о пощаде. Я смертельно устала от всего этого. Но я хотя бы умру не в гареме, не в опостылевшей мне золотой клетке. Видимо, свобода и правда ждет меня только за могильной плитой. Из яркого марева воспоминаний меня выдергивает поглаживание по щеке, и я понимаю, что опять плачу. — Простите меня, Повелитель. Но от меня правда ничего не осталось, — качаю головой и откидываюсь обратно на мягкие подушки. — Я больше ничего не могу вам дать. Отпустите меня. — Ты говоришь так, потому что устала и больна. — Вы все равно не дадите мне свободы, мой Государь, — мне хочется закрыть глаза, но я знаю, что увижу, едва я это сделаю. — Знаю, что я говорила, что приму любую боль от вас, и вы стоите того, чтобы быть рядом, но, видимо, я ошиблась, — слова рождаются медленно, с трудом. Горло опять пересохло. Мурад подает мне стакан и помогает напиться. — Благодарю. — Саадет, хочешь, выйдем на улицу? Здесь очень красиво. Думаю, это похоже на то, как оформляют сады на твоей родине, — Мурад игнорирует мои просьбы о свободе, как и всегда. Ничего удивительного. Да и что мне делать с этой свободой, я даже пошевелиться сейчас не могу. — И как я выйду, Повелитель? — я слегка приподнимаю и развожу руки в жесте удивления, на большее у меня нет сил. — Разве что вы вынесете меня отсюда вместе с кроватью. — Ну не с кроватью, — Мурад заговорщически улыбается, аккуратно начинает выпутывать меня из одеял. — Вот это покрывало, пожалуй, оставим, там прохладно, — он укутывает меня в тонкую ткань, затем аккуратно берёт на руки. — Вот, держись крепко. — Разве уместно наложнице выходить в люди в таком виде? — не удерживаюсь от небольшой шпильки и прижимаюсь крепче к его груди. — Здесь можно все, что нельзя в Топкапы, — и он несёт меня на улицу. Мы проходим всего пару коридоров, как оказываемся на улице. Нас встречает залитая солнцем маленькая белая терраса с небольшими фонтанами. Именно так и выглядели сады у меня дома. Узел напряжения внутри меня начинает потихоньку развязываться. Мурад аккуратно усаживает меня на заранее подготовленную кушетку, аккуратно подтыкает покрывало, подкладывает подушку под спину. — Тебе тепло? Сейчас прикажу принести нам закуски, — взрослая калфа появляется из ниоткуда, кивает, кланяется и исчезают также в никуда. — Да, все хорошо, — теплые лучи солнца падают на мое лицо, и я довольно жмурюсь. — Сейчас мне нужно уделить немного времени письмам, не хочешь помочь? — спрашивает Мурад, когда нам приносят напитки и еду. Все блюда — мои любимые, как на подбор. Ожидание вкусной еды радует. — Нет. Меня чуть не убили за небольшую вероятность того, что я разбираюсь в твоих государственных делах. Больше я не хочу в это лезть, — аккуратно беру небольшой кусочек пахлавы. Это небольшое действие забирает у меня столько сил, что последующие минут десять я просто сижу, не двигаясь. В это время султану приносят небольшой письменный стол и его бумаги. Тихое пение птиц, шуршание документов и солнечный свет успокаивают. Мне и вправду становится чуть легче.