Кукловод любит нас всех

Простуда тщетно пытается загнать меня в кровать, но я не поддаюсь. Отпор по всем фронтам! Лечусь, как умею, с помощью горячего чая, аспирина и мёда с молоком. В детстве Нэн заливала его в нас с братом вёдрами, едва начинало болеть горло. Мёд был такой противный и густой, никак не растворялся, и я всегда отдавал ту порцию, где его больше, Джону. Больше значит целебнее. Это ведь считается за заботу о брате? Добавляю в чай лимон, а потом грызу; корочка горькая и неприятная, но лечиться надо. От болезни пытаюсь отвлечься делами. Эдриану по-прежнему нужно придумать наказание, но голова у меня слишком болит, чтобы сосредоточиться на нём. Да и вот Алиса вполне справится пока с этим за меня. Аж передёргивает, как кидаю на неё взгляд. Она вызывает во мне странные противоречивые чувства. Вроде обычный человек со своими причудами. Но как же иногда бесит, что аж прибить её хочется! Не стал бы держать её здесь, но она важна для моего расследования. Поэтому… я потерплю. Эдриану неуютно рядом с ней, он постоянно кидает на красную леди обеспокоенные взгляды. Она уже несколько раз пыталась заговорить с ним обо мне и моём «учении» — он пресекает все попытки. Согласен с ним полностью, не хочется лишний раз слушать её бредни. Она тронутая. Мне, конечно, хотелось бы, чтобы марионетки прониклись моим посылом относительно свободы, вкопались в его суть. Но чтобы провозглашать меня божеством и лезть с поцелуями к камере… У меня это вызывает рвотные позывы. А уж каких трудов стоит не реагировать и не скидывать на неё гири. Теперь она прикипела к Перу. Ходит за ним хвостиком, почти как Дженни, хоть он и примкнул к Подполью. Раньше наша леди Алиса устроила бы дикую взбучку Джиму за то, что тот слишком часто смотрит в сторону брата. Сейчас она сама ему уподобилась. И, наблюдая за ними, не могу не отметить, что они чем-то похожи. Внешне? Нет, глупости, тёмные глаза и волосы есть у многих людей. Да и повадки у них разные. Но это ощущение огня… я видел только у них. Алиса — циркачка, устраивала файр-шоу, об этом мне известно. Но красная одежда, которую она всегда носит — единственное напоминание. Её огонь… грязный, неощутимый, не хочется лезть в него, не хочется будить, чтобы взметнулось пламя. Потому что оно будет таким же, как этот еле теплящийся огонёк, давящийся пеплом. Да пламени и не будет видно — его поглотит удушливый грязный дым. Огонь Эдриана одновременно и не такой и родственный ему, словно их породило одно и то же. Будто второй полюс. Но плюс или минус? Тьма или свет? Этого определить я пока не способен. Между ними столько общего и столько разного одновременно. Они будто части более общего целого. Перо и Анти-Перо? Алиса явно не стремится к свободе, она у неё не в приоритете. Зато в приоритете явное пресмыкание предо мной. Может, он ей мозги вправит? Вот только эти двое вместе слишком часто влипают в передряги. Эдриан умудряется каждый чёртов раз спустить на Алису какую-нибудь ловушку во время испытания. И я бы уже готов поверить, что он делает это специально в попытке снова и снова прибить её, но каждый раз выражение его лица такое искреннее. И каждый раз он так самоотверженно пытается её спасти… Местный супермен-Перо, не иначе. Оглушительно чихаю и бреду за новой порцией чая с лимоном. Надо добраться до аптеки. И позвонить Кастелланосу. Сил уже нет терпеть. Сначала присмотрюсь к его реакции. Как он будет вести себя со мной, куда смотреть, как говорить, какие вопросы задавать, с какой интонацией. Он не может себя не выдать. Может, спросить напрямую? Но не как есть, конечно, а что-нибудь сочинить. Разыграть совсем уж шизика, измученного одиночеством и кинутого братом, по которому он невыносимо скучает. На этой почве у него вполне может разыграться фантазия. А может притвориться писателем? Полиция вряд ли знает о дневнике, если они оставили его в вещах и не сочли даже стоящим внимания. Да какая разница, знают они о нём или нет, я — просто начинающий писатель. Пытаюсь справиться с травмой прошлого вот таким вот способом, который назначил мне мой психотерапевт. Придумываю историю, которая вскроет и залечит травмы. Не отвечаю за свои эмоции. Мне так легче жить. Неужели вам самому никого не доводилось терять, детектив? Но это на крайний случай. Сначала наблюдение. Осматриваю придирчиво копошащихся марионеток и тянусь к телефону. Под каким же предлогом назначить встречу? Что бы придумать для него? Это должно быть нечто серьёзное, раз я зову его пересечься за пределами особняка. Может, сказать, что кто-то следил за мной? Я видел его в окно? Нет, тогда они захотят осмотреть особняк и окрестности, а этого я допустить не могу. Стоит придумать что-то другое. Может, сказать, что мне звонил неизвестный? Ничего не говорил и дышал в трубку? Я напуган? Я считаю, что это мой брат? Прошлое до сих пор грызёт меня так сильно, что мне страшно и необходимо кому-то довериться. На самом деле, совершенно неважно, что я ему скажу. Главное — как. А играть свою роль у меня получается превосходно вот уже несколько лет. И никто из вас не заметит этого. Никто не замечает. Потому что для каждого из вас собственное благополучие, собственный мир важнее окружающего. Вы безразличны, потому что боитесь, будто вас это тоже заденет. Вы бессердечны по вашему собственному выбору. Вы слепы к окружающему миру; чтобы случайно не увидеть лишнего, вы завязываете себе глаза или выкалываете их. Но к чему это беспокойство? Ваши жалко тлеющие угли уже вряд ли что-то сможет раздуть, огонь в вас мёртв. Вот почему вы мне неинтересны. В аптеке я топчусь перед витриной с лекарствами, даже относительно не представляя, что мне может понадобиться. Лимонами я уже запасся, два килограмма оттягивают мне руку. Леденцы от кашля, сироп от боли в горле, капли от насморка… Набираю какой-то ерунды, покорно соглашаюсь с тем, что предлагает и подсовывает аптекарша. Она, как и все, косится на меня, как на диковинку, исподтишка; готов поклясться, что у неё волосы под шапочкой шевелятся от любопытства. Но стоит посмотреть на неё прямо — и она суетливо отводит глаза, сосредоточенно щёлкает клавишами кассового аппарата. Я не спешу уходить, никуда не спешу, да и запах лекарств просто очарователен. Увы, сегодня он практически не чувствуется из-за заложенного носа. Лекарства отправляются в пакет к лимонам, а я выхожу на крыльцо и вдыхаю прогревшийся весенний воздух. Ещё неделя — и начнётся июнь, лето окончательно вступит в свои права. Жара, духота — худшие его стороны. Внутри дома, особенно на его заколоченной стороне, марионеткам должно быть прохладно. Меня же, наверное, даже открытые настежь окна не спасут. Аппаратура перегревается только в путь. Особенно холодными зимними днями мне приходилось спать рядом с постом видеонаблюдения. Но зима и осень мне всё равно нравятся больше, весной слишком много воспоминаний, они лезут буквально изо всех щелей, которые, казалось бы, я тщательно заделываю год за годом. Поэтому весной приходится искать себе всё больше увлекательных занятий. Общение с Кастелланосом подойдёт. Он обещал явиться к семи, а время едва доползло до шести тридцати. Пришлось выехать пораньше, чтобы всё успеть, но в итоге я сижу в парке на скамейке и жду. Вечер довольно тёплый и приятный, на детской площадке, по ту сторону песочной насыпной дорожки, суетится детвора. За ними интересно наблюдать, это одновременно завораживает, но вместе с тем и тревожит что-то внутри, вызывает немного неприятные ощущения. Догадываюсь, с чем это связано, но точно сформулировать не могу. От наблюдения отвлекает мяч, он ударяется о мою туфлю и, отскочив, застревает под скамейкой. Я наклоняюсь, чтобы выцарапать его. Ну-ка, ну-ка, кто же придёт за ним? Выпрямившись, вижу перед собой девушку-подростка, лет шестнадцати. Она останавливается рядом, и её взгляд красноречиво скользит с мяча на меня. — Держи, — говорю я, лёгким движением отправляя его прямо к ней в руки. Она улыбается, обнажая белоснежные зубки, смолистые волосы треплет ветер. Я мельком оглядываюсь по сторонам, прошвыриваюсь взглядом по панораме парка. Других подростков её возраста поблизости нет, с кем она пришла? — Ждёшь младшего брата или сестру? — с той же открытой широкой улыбкой спрашивает она и отправляет мяч обратно в меня. Я ловлю его и тут же перекидываю ей. На пальцах остаются пыль и песок. Она не знает, кто я? Похоже на то. Необычно, всем местным детишкам наверняка рассказывают страшные сказочки про особняк на холме. — У меня есть только старший брат. Не успеваю продолжить: она ловко перебивает. — Ему уже поздно там играть с детишками. О, или у него уже есть свои собственные? — Без понятия. Десять лет его не видел. В меня опять прилетает мяч. Еле успеваю перехватить у груди, иначе грязь бы оказалась на пиджаке и футболке. — Поссорились? — А ты кого ждёшь? Младшую сестрёнку? — Нет. Жду отца с работы, — она протягивает руки, и я тут же возвращаю мяч ей. Разговор завязывается незаметно для меня самого, как и игра, которая и не думает прекращаться. И вот я снова ловлю мяч, пущенный в меня уже немного сбоку, из-за чего приходится повернуться. — Он присматривает за детишками? — киваю в сторону шумной площадки. Она хихикает, удерживая отфутболенный мною мяч рукой у бока. — Он так и говорит. Что на работе приходится с коллегами возиться. А дома со мной. У него тут встреча. Решив, видимо, не продолжать игру, она представляется: — Лили, — и протягивает руку, уверенно и твёрдо, совсем как полицейский. Ладошка у неё такая же запачканная, как и у меня, поэтому жму её без зазрения совести. Вместо своего имени выдаю звонкий чих и, шмыгая носом, лезу в карман за платком. — Сэм, — попутно бросаю, жалея, что оставил пакет с покупками из аптеки в машине. Сейчас бы не повредил какой-нибудь спрей от насморка. — Сочувствую, — совершенно серьёзно произносит она. — Аллергия на весенние цветочки? — Простуда, — бурчу я, проклиная оставленное открытым на ночь окно. От дальнейшего разговора нас избавляет появление детектива Кастелланоса. Наконец-то. Тихо вздыхаю с облегчением. Не имею ни малейшего понятия, о чём говорить с подростками и как себя с ними вести. Особенно если это девушки. Девушки вечно как с другой планеты. Чёрт их разберёт, что у них в голове творится. И чем они младше — тем больше у них заморочек. Я поднимаюсь со скамейки, собираясь с мыслями, готовясь к очередному спектаклю. Но тут Лили, которая должна была, по моим понятиям, отправиться дожидаться отца в другое место, радостно улыбается и оживлённо машет рукой приближающемуся детективу, на лице которого читается удивление. Он немного мешкает, видимо, решая, с кем из нас поздороваться первым, но уже в следующий миг протягивает мне ладонь для рукопожатия, одновременно кивая Лили и посылая ей красноречивый взгляд. А я мысленно ругаю себя за свою слепоту. Как мне не удалось понять этого раньше? Они же явно на одно лицо, и не только внешностью. Мимика, манера: дочка явно — осознанно или нет — копирует стиль поведения папочки. И по его лицу хорошо заметно: нашему знакомству он явно не рад. Что ж, в этом городке никто ему не рад. Так что не удивил. Буквально сразу впиваюсь взглядом в его лицо. Немного непонимания в глазах, немного недовольства в нахмуренных бровях. Действительно считаете меня неудачным знакомым для вашей дочери, детектив? И только? Расслабляюсь почти мгновенно. Дневник не у него, а если он его и стащил (что сильно вряд ли), то не прочитал. А если не прочитал улику — то никакой из него детектив. Этот подозреваемый снимается. Больше мне делать здесь нечего. Нужно немедленно отправляться домой — лечиться и следить за марионетками. Я и так оставил их на непростительно долгий срок. Там уже и хаос может твориться. Но и уйти просто так, оставив детектива в недоумении — невежливо. Да и глупо. Нельзя давать ему ни одного повода в чём-то меня заподозрить. Важно выкрутиться настолько изящно, насколько могу. И для начала я расплываюсь в улыбке. Добродушной и как можно более открытой, чуть смущённой. — Простите, детектив. Кажется, я потревожил вас по пустяку. Мне неловко, что я позволил себе оторвать вас от работы и семьи. Раскаяние — людям нравиться смотреть, как кто-то извиняется перед ними за ничего. — Пап, — протягивает Лили, — так у тебя деловая встреча? Кажется, вот она по-настоящему расстроена, это выражается во всём её внешнем виде: поникшие плечи, укоризненный взгляд. Чем-то в этот момент глубина её глаз напоминает мне Эдриана. Но точно сказать не могу: его глаза мне не доводилось видеть вживую. — Подожди. Сэм, что стряслось? — Ничего особенного. Кажется, у меня весеннее обострение паранойи, — начинаю понемногу пятиться. — Знаете… этот дом… В нём иногда слишком тяжело в одиночестве. С каким сочувствием он смотрит. Надо же. Прямо как бальзам на душу. В отличие от его дочери. Лили смотрит на меня внимательно, с живым любопытством, будто хочет схватить за пиджак, притянуть к себе и вытрясти все интересующие её сведения. И от кого же у нас такая деловая хватка? Явно не от папочки, который сейчас согласно кивает. — Да, я понимаю. Точно ничего серьёзного? Смеюсь и делаю вид, что отмахиваюсь. — Глупости. Думаю, это меня белки или крысы напугали. Мне сейчас показалось, что за мной следит продавец цветов, а он-то просто хотел, чтобы я купил у него фиалки. Для пущего эффекта чихаю — как же вовремя! — и лезу в карман за платком, сообщая, что еду домой лечиться. Ну а разговор? Его можно и позже продолжить. У вас ведь есть и дела поважнее, детектив. А лучше проводите свободное время со своей дочерью. Пока оно у вас есть. О дальнейшем уже не беспокоюсь, только уходя кидаю взгляд на детей. Возятся вместе, играют… Когда-то давно и у меня было такое же счастливое детство, которое ничто не могло омрачить. И я не хочу быть взрослым, не хочу всё это — то, что у меня есть. Верните мне моё детство! Верните мою семью или… хотя бы моего брата. Почему он сбежал? Джон, почему? Ты ведь старший, ты должен был заботиться обо мне. Неужели ты обиделся, что я не делаю ничего, чтобы вытащить тебя? Но как я могу перед тобой оправдаться и чем? Всё, что бы я ни делал — подкупы, подлоги, попытки побегов — для братского долга всего этого недостаточно, если мои замыслы не увенчались успехом. Неважно, кто я и что у меня есть и какие у меня возможности. Если бы я по-настоящему хотел, я бы это сделал, вроде бы так это работает? И если у меня не получилось двадцать раз до этого, я должен был попытаться в двадцать первый. Наверное, ты и прав, что бросил меня. Ни разу не ответил ни на одно моё письмо. Не прислал ни одной открытки на день рождения. Ты явно знал о происходящем больше меня. Ты ведь старший. Вот и мне пришлось стать старшим братом самому себе. Научиться всему. Вот только, Джон… тебя я так и не сумел понять. Мяч утыкается мне в ноги. Несколько секунд я смотрю на него, а потом присаживаюсь на корточки, чтобы осторожно перекинуть его обратно малышу, уже спешащему ко мне. Он с восторгом ловит его, улыбается, не могу не улыбнуться в ответ, пусть и немного грустно. В этом нет ничего такого, но его мать уже направляется к нам с обеспокоенным видом. И она тоже видит чудовищ там, где их нет. Перед обывателями я бессилен. Да они мне и неинтересны. Поэтому я даже не думаю, сразу встаю, посылая малышу извиняющийся взгляд. Так уж всегда приходится — бросать того, кто беспомощен, в руках чужих, чтобы идти дальше, к своей цели. Потому что это — обуза. Потому что осознание важности своей обязанности оказывается сильнее всех привязанностей. Моральный долг перед высшим призванием сильнее. Поэтому… ты так и не пришёл? Потому что ты нашёл свою цель?