Правда имеет много лиц

      — Как вы себя чувствуете? — этот вопрос привычен. Гокудера задаёт его каждый раз как он возвращается в поместье. Сказать бы «караулит», но это не так. Беспокоится и не о нём — он же никто. Он не Натсу.       — Хорошо.       На этот раз он спас, как думал несколько минут, очередных наёмников пришедших за его жизнью. Пока его охрана отвлеклась до начала потасовки встретился с убийцами, не со всеми, но и той небольшой группировки (четыре человека) думал, что жизнь сохранил. Забравшись на крышу где ожидали его появление (часто по той улице и ходит и ездит из поместья и в поместье), вежливо, на сколько только умеет, спросил не хотят ли отказаться от миссии. У него много охранников, что правда из-за чего сказал каковы шансы остаться в живых. Он был вежлив, а люди Гокудеры, охраняющие его, не были не добрыми, не вежливыми.       — Вы хотите, чтобы мы их отпустили? — так, без эмоций и как-то отвратительно поинтересовался пёс его работодателя, когда он и наёмники спустились. Ладно его потеряли, с кем не бывает, но эти дураки же ничего не сделали! Первый раз пришли, решили напасть, на что, как ему сказали, плевать. — Из-за вас столько произошло, а вы…!       А что «он» договорить не успели, получили пулю может не в сердце, в плечо или лёгкое, но потом такое началось, что точно стало не для пришедших по его просьбе сдаться. Один из этих дураков буквально телом его закрыл, и он чувствовал, как пули проникают в тело добровольного охранника. Как кровь, которая стекала с чужих губ и которой кашляли, пропитывала его одежду и как текут у него слёзы, которые он сейчас смывает, умывается стоя в своей ванной комнате. Чем закончилась потасовка ему неизвестно, кроме того, что из двенадцати его охранников вернулись восемь. Всегда кто-то не возвращался стоило ему покинуть дом и он, конечно мог остаться в поместье и даже Верде бы его куда-то там не направил, но работодатель, Гокудера, сказал ему не беспокоится, продолжить обучение Сасагавы! Он конечно не только к Сасагаве ездит, который с ним сейчас и не общается, но дальше Лигурии не выезжает. Бовино сам позаботился, чтобы встретится он мог с нужными ему людьми в Генуе. И на этих встречах тоже, конечно, нападали, но он ни разу не был ранен, шавки Бовино так легко расправляются с наёмниками, что, когда он с ними, его не трогают. Вот стоит закончить разговор и уйти, и пожалуйста! Бовино вмешиваются в его проблемы, только когда видят, а как ушли и им словно плевать, и так правильно — там он бы сам не вмешался.       — До какого уровня ты хочешь, чтобы я обучил Сасагаву?       Он Сасагаву не обучает и иногда ему кажется, что Гокудера это знает, но, как и в прошлый раз отвечает «хочу, чтобы он справлялся без посторонней помощи» и в словах спрятано «без моей помощи», когда Сасагава до такого уровня уже обучен. О чём бессмысленно это говорить, подтвердить это сможет только Сасагава, который может его и не сторонится, но с ним и не общается. И он знает, благодаря камерам, что говорит Гокудере, что он его обучает, что, благодаря ему, начали что-то понимать. Что именно «что-то» Сасагава не уточнял, а Гокудера не спрашивал и в итоге он, каждый день разбирает документы Сасагавы, от нечего делать выполняет работу Сасагавы, ходит по больнице тут и там разбрасываясь советами игнорируя какие слухи о нём ходят или как на него смотрят.       Он слышал, как говорили, что из-за него у синьора Сасагавы, проблемы. Никаких проблем из-за него у Сасагавы нет и не возникло, но слухи о нём ходят такие хорошие, что когда-нибудь, и вероятно скоро, проблемы у Сасагавы возникнут.       — Ты нашёл причину? — ему для нахождения причины потребовалось бы максимум час, но уже четвёртый, считай пятый, день Гокудера только ищет причину нападения. И, как это не странно, не видит вину в нём. На него конечно напал как-то знакомый, но так реальное нападение, с выстрелами, ранениями и разрушениями, произошло на следующий день. После того, как следующим утром он поехал к Сасагаве, продолжить обучения как сказал и ещё на прогулке, обычной прогулке по Генуе, после возвращения от встречи с человеком Бовино, на него напали. Он, тогда ещё собранный, не такой испуганный как сейчас, за мгновения до выстрела, схватил ди Лорента спася этим от пули. В него конечно тоже стреляли, но не в голову как хотели, в руку как хотел уже он сам. Он способен ловить пули голыми руками, что не хотел демонстрировать, но предложил Гокудере, когда тогда они вернулись. С лёгким смешком сказал, что услышал знакомый звук и среагировал как привык. Гокудера доказательств не потребовал, посмотрел тогда на него и ничего, кроме как усилил ему охрану на одного человека, не сделал. Сказал, что разберётся кто решил пошутить, как он произошедшее назвал. Ди Лорент точно не так произошедшее назвал, однако есть разница? Он все пули поймал вероятно оттого что стрелял, тогда, один. Другая группировка напала уже когда его везли домой, там машину значительно подбило и немного ему одежду потрепало, как и его охранника. Интуиция сказала куда направлены выстрелы, тело среагировало, а подчинённый Хибари согласился солгать, что убить не хотели, предупреждение оставили. Второй день прошёл более кровавый, там были уже не только снайперы и эти некто помирали буквально на глазах, замирали стоило попросить остановиться, но он-то это говорил нападающим, не своей охране и в итоге увидел девятерых убитых, вернулся с раненными и Лорентом и шавкой Гокудеру и сам потрёпанный — лучше бы он не вернулся. Мёртвые буквально множатся, и он даже не знает за что, почему или кому перешёл дорогу.       Гокудера сказал, что разберётся и до сих пор не разобрался. Он конечно и так знал, что всё затянется, но чё так долго? Он же Натсу, Глава крутой семьи преступников!       — Появились подсказки, — не отводя взгляда от него, уже снимающего с себя одежду звучит такая глупость, что хочется плакать, но он не реагирует, уточняет продолжая раздеваться. — один из нападающих человек Те… знакомого, — мгновенно меняются слова будто бы он догадался назови имя или организацию — он японец, он вообще не понимает, что или почему происходит. Его конечно задирали в детстве хулиганы, с ни чего нападали, но то хулиганы, а то он не знает кто. Итальянской мафии нет причин за него браться. Он обычный. Он ничего не сделал чтобы привлечь внимание преступников.       У него есть во врагах итальянская мафия, но его именно такого, который выглядит как Натсу, в этой стране не знают. У него достаточно перевоплощений, чтобы его враги друг о друге не подозревали! Чтобы Гокудера его Саваду не связал с причиной почему на него могли напасть здесь, в Италии, в Генуе.       — Я съезжу к нему и всё прекратится, — всё также безразлично звучат слова, взгляд Гокудера кажется от него не отрывает и что видит? Его считай обнажённого? Трусы осталось снять и можно в душ идти, но он это не сделал, отвлёкся, сейчас своими дрожавшими пальцами, пишет на телефоне не «помоги» или что-то схожее, лишь просьбу, очередную, не беспокоится. Шоичи весьма давно узнал о произошедшем, часто спрашивает о его делах, и он лжёт что всё хорошо, что не стоит беспокоиться и буквально минуту назад, когда он только снял штаны с носками вновь пришлось солгать. Прозвучал звук сообщения на телефоне, что он положил в пиджак, который пришлось взять с пола, чтобы написать просьбу.       — Э-это хорошо, — сжимает телефон Савада с нежеланной для себя медлительностью, поднимает валяющие одежды, складывает их, не сворачивая в вещевой мешок просто потому что мог. Потому что они в крови, как и его руки, помытые буквально секунды назад.       — Потерпите максимум ещё два дня и всё прекратится, — даже после этих слов Гокудера не уходит, говорит, что ему, после душа, нужно зайти к врачу, продолжить терапию и что сам уедет к вечеру. Вернётся завтра к вечеру или после завтра утром, когда поговорит со своим знакомым.       Ему лично плевать на ложь в слове «знакомый», «уеду», знает, что гражданский которому не нужно демонстрировать силу, пламя, потому просто выдавливает согласные звуки. Оставляет на раковине телефон и снимает пропитанные чужой кровью бельё. Разводы крови у него вообще по всему телу и это важно? Как-то не очень. Он пока смог сдержаться, не убил и тех, и других и этого достаточно. Хватает самоконтроля, чтобы не блевать от вида крови и не пропускать совместные посиделки, даже если его еда составляет пару кусочков каких-то сладостей. Даже торты, приносящиеся кем-то из вендиче копятся, не стесняясь заменяются утром, днём, вечером. Любой зашедший торты может увидеть, их целостность и красоту, а ему плевать — есть ничего не хочется. И он должен, хоть что-то запихнуть в себя, как только помоется. Он не может из-за глупости умереть.       Гокудера говорит последние слова не долго, глаз своих не отвёл, когда он снял трусы или, когда убирал их в вещевой мешок и тем более, когда он вновь мыл от крови свои руки. И это он ещё кровь под ногтями не начинает мыть.       — Встретимся на ужине, — посмотрев на него, буквально царапающего свои ладони, перед уходом говорит Гокудера которому он кивает в прощании и, не сдерживаясь, стоит двери закрыться, блюёт в ту самую раковину где мыл секунды назад руки. Запах крови отвращает, его реакция нормальная и о ней точно знает Гокудера, не сильно глушат стены в ванной звук. А он всегда блюёт как возвращается, с тех пор как стал целью. А Гокудера всегда, с тех пор, как он стал целью, приходит проверить его состояние. Психолога ему нашёл который каждый день, с тех самых пор, задаёт одни и те же вопросы, тесты даёт не зная, что он знает, что отвечать и что говорит, чтобы считаться здоровым — он десятки раз, когда-то, эти тесты проходил. Его состоянии ими никогда не поймут.       Не понимают и в этот раз, дежурно улыбаются на его ответы и на результат его тестов, схожый вчерашнему и позавчерашнему.       — Что именно вы видите? — это имеется ввиду в тех пятнах, которых ему подсовывают, здесь проверяют его воображение и оно у него отличное, он знает, что должен сказать.       — Чёрные мамонты, красные бабочки, — на самом деле, что он скажет разницы нет отчего его ответы, меняются каждый день — он просто в тесте к картинкам, в конечном итоге соблюдает середину. Так безопаснее. Не слишком внимательный, не рассеянный, не конфликтный, не дружелюбный — обычный. Его восприятие не меняется, чтобы с ним не произошло, так должны думать, проверяя ответы, а что, кто-то там видит слёзы или что он блюёт, нормально, не все же реакции организма должны означать изменения в психике?       Не считая этого субъективного теста Роршаха он уже сделал пару тестов и ещё пару будет. Они частично меняются, частично остаются, новые добавляются, а он пока неизвестные не встретил, когда-то все проходил и правильные ответы когда-то изучил, если ничего не изменилось продолжит оставаться нормальным. Стабильным, каким не был годы назад, проходя тесты, каким не является сейчас, дурманя очередного мозгоправа. И ему назначили всего одного — наивный поступок.       Посещение психолога, как и ранее, не занимает двух часов, но в этот раз конечно же дольше вчерашнего. Всегда придумывают что-то новое, тратят его время, не понимая, что всё бесполезно, что он просто играет. Однако даже если всё происходящие наедине с мозгоправом — это не меняет раздражение. Вот сейчас он дойдёт до комнаты, ляжет на постель в желании отдохнуть (принять реальность) и появится Такеши, направленный его отвлечь или что-то подобное. Так происходит уже пару дней. Потом подойдёт Гокудера, потом настанет ужин и даже после одному остаться не получится, а ему нужно немного побыть одному. Ему станет легче поделись он происходящим.       — Гокудера уедет? — не так тихо, как говорит он произносит Сасагава и ладно, по телефону разговаривают потому ничего страшного не произойдёт — главное, чтоб не орали.       — Да, — повторяется Савада, — сегодня вечером так что завтра я не приеду.       Не то чтобы Сасагаву волновало где он или чем занимается, но ему дали власть на своей территории, чтобы их типа существующие уроки проходили. Сасагава своей ложью думает, что помогает ему и какая сейчас от лжи помощь? Только в проверке — он помнит по какой причине молчит и этому дураку и свою семью не напрягает. День, два, максимум неделю и друзья Натсу докажут свою верность сыну учителя. Докажут и можно сваливать, при любой неприятной себе ситуации соберёт вещи, уедет!       Но это не произошло и именно поэтому он терпит убийства на своих глазах, терпит воспоминания, которые подкрадываются и ложь, что из него буквально сочится. Пришлось даже вернуть цепи на украшения, чтобы не засветиться, нежеланно не проявить свою силу! Осталось совсем немного, и чтобы понять сколько он способен выдержать хватает одной просьбы, чужого неожиданного сейчас появления.       — Не думал, что вас интересует «как» продвигаются мои дела, — взглядом насмехается Беппе и ничего не говорит, что они не общались более двух дней — этот дурак, как он знает, попросил выходные. Сейчас даже его женщина приносит ему торты. Хотя конечно и её он не видел или бы вендиче, такую важную миссию, ей бы не доверили.       — Если бы меня они не интересовали я бы тебя не нанимал.       Из-за происходящего во время поездок к Сасагаве, из-за слов Гокудере, что его нагрузку снизят, задач у него немного. Документов приносят ближе к утру и не столь много, чтобы до завтрака с ними не управится, сюда, в свой кабинет он приходит однажды в день и вероятно никогда для Гокудеры, Ямамото. Не видят же его за работой, а документы приносят другие, те, кто им и не интересуются.       Беппе, в первый день возникшей переменной согласился помощь всем тем, кто захотят его убить, вряд ли поверил, что они будут, но должен был, хоть с третьего дня, начать присматривать за ним. Так себе иллюзионист, даже он не может многое сделать за каких-то десяток минут оттого дал и деньги, и лекарства и к чему всё это привело хочется узнать. Не зря ли он душил в себе гнев хочется узнать!       — Как вы думаете: долго ещё будут вас преследовать? — этот вопрос глуп, он говорил ещё в самом начале и тогда же ему не поверили, вероятно удивились что-то сделав из-за чего надежды на спасения хоть одного нет и не было. Его собеседник, подчинённый Хибари Кёи, а этот «друг» ублюдок, который не может не знать о его проблемах и ничего не говорит, внимание на него даже не обращает. Не знает кто он, но из-за чего-то, плевал на него, его словно сторонится и кажется причина — это его слабость, проявленная в финальном спарринге. Сомнительно что из-за слов, сказанных после, тех глупых «личных» и «секретных» дел о которых говорили до прихода Гокудеры, Ямамото. Он словно стал неинтересен Хибари…       — Сегодня был последний день, — скрывает рукой глаза Савада не давая увидеть в них ненависть — не страх уж точно. Ему, сейчас-то, легко расправиться может не со всей семьёй Аллерон, но точно с большей её частью, в том числе и с друзьями его копии! — Завтра я останусь в поместье, а Гокудера… Хаято съездит, разберётся с заказчиком.       Хотя ему сказали, что пойдут поговорить и с кем там разговаривать собрались? В состоянии открыть рот остался хоть один нападающий? Он не знает. Его всегда, как куклу, запихивали в машину, и он всегда, только к концу, к приезду, приходил в себя испытывая и не маленькое желание достать спрятанные сигареты, раз ничего не может сделать как Савада, как тот чудик, которым является.       Вопрос получилось ли кого-нибудь спасти звучит обычным голосом, таким каким должен был. Конечно Беппе изначально должен был догадаться зачем он позвал, и он сам сказал, что ни на что не рассчитывает, но стоит, испытывает его терпение и появился в поместье, когда сам отпросился. Находится где угодно, но не в поместье!       Если кто застанет его с иллюзионистом будет трудно оправдаться, объясниться!       — Сколько нужно было спасти, чтобы вы приняли меня в свою семью?       Что за глупый вопрос.       — Я не принял бы тебя в семью скольких бы ты не спас, — и это знают до его слов, ни на что не рассчитывали поинтересовались просто так, будто хотят что-то проверить.       Беппе Джиозу иллюзионист, он знает, как больные эти обладатели потому и нанял, ударил по больному, по девушке и Небу одновременно! При таких условиях, пока в семье Аллерон от главенствующих обладателей избавляются, Джиозу его не предаст. Не пойдёт против, если хочет остаться и с Небом, и с девушкой одновременно, ведь зная он может и рассказать, за собой в бездну потащить незнающую глупышку.       — Семья Бовино ваша семья, — это правда, как и нет, одновременно, даже если он там что-то типа основателя — основатель нынешней семьи Бовино. — Даже в неё бы не приняли?       — В Бовино я и хочу вас передать. Там пару десятков главенствующих обладателей, — о чём не знают, как и о обучении этих обладателей. И никто, как это не странно, из Небес и Земель, Главой стать не хочет, верят в Босса, в Лорда Бовино доверяя свою жизнь, говоря о своём уровне! — Мы их обучаем, а они прячутся от всех кроме главы и моей семьи, учителя — это место самое безопасное из тех, какое я могу предложить, — а вам это не только иллюзиониста, что никуда без своей женщины не уйдёт, теперь-то, узнав, что она не какой-то второстепенный обладатель; даже если тренировки он видел мимолётно, то было приятно видеть. — Сколько… сколько получилось спасти?       Он удовлетворится даже одним, видел, как агрессивны члены семьи Аллерон.       — Сколько бы не было, куда вы хотите их направить? Я не смогу их долго скрывать.       Да будто бы скрывал!       Хочется впиться не взглядом, как он сделал, а руками, в ублюдка что молчит, тянет разговор как какую-то резину или сладость, желе!       — В Бовино! Чёрт возьми, я всех направлю в семью Бовино! — и не волнует его, что Бовино союзники семьи Аллерон, и что в семье где он сейчас находится, живы атакующие его новых людей. Если конечно хоть одного спас!       От слов, раздражения, переполняющие тело он не только накричал, привстал, перестал валяться на диване и это не хорошо. Ладно изменил позу, но орал то зачем? Теперь его быстро обнаружат.       — В семью Арчели. Я хочу направить их в семью Арчели. — это одна из немногих семей под его контролем куда, как он давно решил, присоединяться все верные ему наёмники — это семья тоже его, даже если он там бывает так сяк, а желаемый Глава отказался занять место Дона.       Семья Арчели — это семья Джи, имя «Арчели» Хранитель Джотто не носил, то было прозвище каким и назвали давным-давно семью.       — Семья находится на Сицилии, они… они давние союзники семьи Бовино, и я тоже… занимаю там не последние место, — временным Главой называется. — Конечно Бовино о Арчели не знают даже несмотря на то, что основатель обучает брата и дедушку, — а что ещё Джи в семье Бовино забыл? Наследник то Небо, хер его знает «где» — не там, где он может найти. — Там… они родом из Алькамо, Сицилия — там родной дом их основателя и там же, в данный момент, живёт Норден Тюд — он последний заместитель кровного главы. — Его, Главы семьи Арчели, заместитель сын этого уважаемого старика. Он даже пришёл один из первых на повторные похороны его отца. — Найди его, скажи, что я послал тебя, пешек и он обо всём позаботится. Арчели… эта моя семья не преступники. Они все защитники правопорядка, — и плевать какими методами!       От слов не должны образоваться слёзы, но так образуются из-за воспоминаний и есть ли на это разница? Не особо. Беппе, выслушав его прерывистый приказ понял молчаливую просьбу-приказ уходить, исчезнув буквально за пару секунд до резкого открытия двери — возможно почувствовал, точно не услышал, приближение «его» друга. А может понял, что он знает больше чем говорит, что-то там чувствует или что, сам убийцу нанял, проблемы создал? Как бы не так!       — Вот ты где, — сжимает его щёки своими ладонями Ямамото заставляя поднять взгляд от рукава пиджака впитавшего слёзы. Заставляя встретиться не с теплотой во взгляде, а с холодным анализом и иногда кажется, что с агрессией. С тех пор как начались нападения, может не на первый, но на третий день, взгляд Такеши стал пропитан холодом. Даже когда шутят, играют в глупые игры стараясь отвлечь смотрят так, что забыть о сущности не получается: Такеши Ямамото прирождённый убийца. — Тебе что-то приснилось? — кривит своё лицо в улыбке придурок, — Ты… кричал? Я услышал твой голос.       А слёз у него, соответственно, не увидят — их нет на глазах. У него линзы, у него косметика и регенерация — даже покраснения глаз нет, а на пиджак не посмотрят. Такеши не наблюдательный. А вот был бы здесь Гокудера точно бы все мелочи заметил.       — Мне показалось… — ему ничего не показалось, но он немногим улыбается, типа шутит и Такеши не произносит вопрос был ли здесь, с ним, кто-то ещё. Подозревает что он говорил с кем-то, хоть по телефону, не чувствует же пламя, благодаря которому могли исчезнуть, но раз он промолчал, то и Такеши промолчит — они же друзья. Друзья прячут секреты друг друга, не задают неудобные вопросы.       Его комната, где вероятно его искали или ждали, не столь и далека от его кабинета, чтобы добираться грёбанную минуту, даже полторы, сколько они разговаривали ещё с Беппе после его крика. Перед чужим приходом. Такеши дал время закончить чтобы он не делал, сомнительно что услышал о чём кричал или, по крайней мере, не всё услышал-понял, и всё равно дал время. Даже сейчас, войдя в кабинет, специально создал шум, чтобы он спрятал всё то, что не успел спрятать, чтобы Такеши, как обычный человек, посмотрев на него ничего не увидел. И то, что Такеши, следом после его левой фразы улыбается, предлагая поиграть показывает, что всё нормально: он прошёл проверку. Ему можно встретиться с Гокудерой.       Его всегда, с самых первых кровавых нападений, успокаивают двое потому и встретить Гокудеру в дверях кабинета не что-то странное — этот дурак, он знает это ещё с тех пор как решил укрыться в кабинете, находился в своём кабинете. Их рабочие места близки, а раз задержались значит либо не торопились, либо были заняты и судя с каким удивлением смотрят на его, считай чистый от документов рабочий стол, Гокудере даже плевать на причину прихода. Что он, в своём-то состоянии, будет заниматься своей работой не ожидалось из-за чего первым вопросом, стоит подойти, интересуются не о его состоянии, а о том, как давно он пришёл. Пропустили его ладно, с кем не бывает, но за неделю документов сколько бы там накопилось и кем бы он там не был за пару минут, даже час, разобрать у него бы не получилось.       — Вы не посещали сегодня психолога?       Ещё бы сказал куда он документы выбросил, а не столь глупый вопрос задавал!       Отправив его с Сасагавой Гокудера, как ему кажется, взял его обязанности на себя. Не то, чтобы их было много, но сейчас вообще капля, краткие отчёты о делах в поместье и были письма-просьбы от Бовино. Раньше, до уезда сообщались хоть полу лживые, документы о делах его типа совета и дела семьи в гражданской сфере. Ничего считай, как он вернулся, не пришло в норму, а ведь он не ездит обучать Сасагава — он…       А, к слову, получается Гокудера (как он и думал) получает отчёт о его беседах с психологом? Отвратительно.       — Я знаю своё место, — и пусть Такеши догадывается о чём он, его же нанял Гокудера. В этом-то ублюдке понимание видно, этот его сразу понял — умный же!       Гокудеру Хаято достаточно давно умным ему не видится. Скорее высокомерным, много о себе думающим, однако такие размышления всегда остаются в себе — Кёя думает где-то как он, и даже с этим дураком нет смысла обсуждать большего дурака.       — Вам не стоит сильно напрягать себя, — это единственное что сказал Гокудера перед тем как пригласил прогуляться будто бы он не знает куда они идут: Хаято нашёл игру в которой он оказывается играть не умеет. Как он сам, без шестого чувства он во все игры, кроме силовых, проиграет, но кого это волнует? Точно не Гокудеру отчего-то решившего научить его выигрывать. Понятно дело, чтобы отвлечь, сконцентрировать внимание на чём-то другом и вот зачем? Игры — это идиотизм! Он взрослый, ему скоро тридцать, а тут учат время своё растрачивать…       Гокудера выбрал го, восточная игра, она ближе даже к Японии, чек к Италии и всё равно Гокудера умеет в неё играть, профи, если быть точнее. Ямамото о игре только знает, как сказал, и не играет, не был обучен потому что ему это не важно, со слов работодателя, почему-то не ответившего на молчаливый вопрос о причине важности ему, левому семье? Гокудера так «хорошо» прячет от Такеши его настоящую личность, что кажется будто-то Такеши в курсе плана замены или идиот — шестое чувство говорит, что знают столько же, сколько остальные члены семьи, а значит дурак. Неприятно и странно, однако ладно, правда не должна быть логичной.       Это пиздец.       Три часа обучения (на час меньше вчерашнего) проходит также нормально, как всегда. Гокудера на него не орёт за ошибки, спокойно интересуется его ходами, планами победы, которые, каждый раз, рушит. Лишь когда он пытается сделать сделанное вчера, позавчера или ранее Гокудерой довольно поджимает губы, словно сдерживая улыбку. Словно молчаливо говорит «так и надо»; словно говоря об обучении подразумевал, что покажет, как правильно, а он, со своей памятью, запомнит и повторит чужие шаги, вот только зачем? Пустая трата времени.       — Завтра, как вернётесь, повторите пройдённое сегодня, — расслабляет галстук Гокудера, явно хочет потянуться за сигаретами, лежащими во внутреннем кармане пиджака и не делает этого. Ещё в начале, во второй день игр-обучения, не выдержали его глупость, зажгли сигареты и на его внимание, даже не слова, подавились дымом, после чего сломали сигарету, будто бы в его присутствии курить нельзя. Он никогда так не говорил, ему особо нет разницы на сигаретный дым, но шестое чувство тогда сказало, что ему запах сигарет не нравится, точно намекая, что «он» против — он же актёр. Замена. При нём курили и ладно, а сейчас рядом есть Такеши, который видит, такую мелочь не поймёт.       — Обязательно, — слова не видимый обман, ведь он не говорит, что обязательно выполнит пожелание — он обязательно забудет сказанное и кто настучит? Такеши, если придёт, позовёт, всегда можно как-нибудь да подкупить. В конце концов, что изменится от одного дня халтуры? Ни-че-го.       Он не заинтересован в учении и это видно по тому, как безразлично смотрит на него Гокудера и как, нахмурившись, посмотрел после на Такеши, а потом вздохнул и они разошлись. Эти двое в одну сторону, он к себе и нет — это несвобода. Он позднее вчерашнего приехал, его оставили одним на какие-то жалкие минуты, они встретятся очень скоро в обеденной в которую идти не хочется, но и прятаться не получится. Его везде найдут — это не его дом, потому у него есть время привести себя в порядок и сходить в туалет, если у него есть желание, а у него есть желание поймать девчушку иллюзиониста. С ней, так или иначе, связываются вендиче с которыми ему хотелось бы как-нибудь неформально поговорить. Можно конечно ночью, фигня вопрос, однако сейчас, по ночам, к нему хоть раз зайдут проверить как он там спит, не мучают ли его кошмары, как ему объяснил Такеши, поймавший его за чтением документов в телефоне. Сказал, что скажет о его пробуждении, намекнёт, что он что-то делал в телефоне, не усугубляясь в видимое, как он попросил, и добавил, что позже зайдёт Гокудера. Тогда он разумеется претворился спящим, а вот после, наглядно засыпал к утру — нормально это, в его состоянии, после произошедшего, иметь проблемы со сном.       Вышка семьи Аллерон ест в семь вечера, его друзья, снабжающие его тортами, должны были это узнать раз всегда, когда он не посещал обеденную или посетив возвращался, заставал торты. Друзья должны были узнать, а значит он должен встретить Оливию, приносит ему сладкое, которое когда-то забрал от него Гокудера — должен, но…       — Вы меня ждали? — улыбается «его» иллюзионист, направленный вообще-то с достаточно сложной миссией. Он же ничего считай конкретного не сказал, да и не назвал.       Беппе появился буквально секунду назад, возник около постели — там, где часто останавливался, разговаривая с ним — и не напугал, даже не удивил. Разочаровал, наверное. Он думал шестое чувство сейчас, когда заблокировано, работает всё равно нормально…       — Ждал, — слова не ложь, даже если он ждал другого. Ждал же, правильно?       На телефоне семь часов ровно, он точно может ещё опоздать на пару минут.       — Изменилось место назначение? — стоит только обратить внимание на телефон произносит иллюзионист, воображает походу что он что-то ждёт, когда смотрит на время. — Я уже всех передал синьору Тюд.       И улыбается дурак также безмятежно, как ранее, словно видит что-то забавное, как улыбался, увидев его в кабинете часы назад — этого времени мало. За какие-то час, два и даже все три, иллюзионисту уровня Джиозу невозможно прочесать всю Алькамо, найти его подчинённого и тем более всех спасённых невозможно передать! Он дал конечно восстанавливающие силы таблетки, но и всё или они такие же странные, как таблетки Солнца, создаваемые им? Он походу о себе ничего не знает, а ведь думал мир понял.       — Ничего не поменялось — спасибо, — а что должно поменяться? Куда ещё ему новых подчинённых направлять? — Я… передай тем парням, что передают тебе торты, — из-за того, что его и ищут и «контролируют» по ночам встретиться с кем угодно трудно. А у него есть с кем хотелось встретиться, да и несколько дней как хотелось отменить поставки: в горло ничего не лезет. Можно было конечно написать, не трудно, однако хотелось поговорить о более серьёзном деле — о таком о которым не говорят в смс. Он не уверен и не хочет думать, что там присылают ему друзья, узнавшие чему он подвергся.       Обычно он быстро расправляется с заказчиками и наёмниками (порой), а сейчас? Он словно действительно дал над собой власть, поверил в чужую праведность, в защиту! Он ни во что не поверил, потому попросил, ранее, не вмешиваться всех своих друзей в происходящим в Генуе и не столь давно дал трудное задание считай чужаку.       Чужаку уже всё сделавшему, как сказали и это правда со слов голоса живущего где-то там, где он не знает, а если правда, то этот дурак многих спас? Прям всех тех, кто отступили из-за него? Прям того мужика, что телом его сегодня от пуль спас?! Бред.       — Ты наблюдал сегодня за мной? — в теории каждый день должны, вот только он чувствовал слишком много внимание, чтобы с заблокированной силой сказать сколько из них враждебны, а сколько обычное любопытство.       — Если вы про нападение, то нет — я никогда не наблюдал за вами в эти мгновения.       И чего он ждал? Что скажут, вот прям подойдёт и скажет, что всех спас кого он очаровал? Уровень Джиозу ничтожен, там никого обмануть бы не получилось (?) не то, что спасти!       Иллюзионист, удерживающий в левой руке торт, точно переданный кем-то из Хранителей Джагера, спокойный, улыбчивый и такой которого он увидел достаточно давно. На что он вообще надеялся? Он знал, подозревал что его просьбу воспримут неправильно — небрежно! Это он в исключительных случаях убивал не причастных к семьям, обычных наёмников, но кто он здесь? Его Джиозу не знает. И воспитан был человеком избивающего не редко и своих людей, друзей.       Ди Лорент ему понравился, ведь тот воспитанник Хибари Кёи и вот, перед ним, ещё один подчинённый его бывшего префекта, и он доволен?       — Спасибо за твою работу, — натянуть улыбку проговаривая лживые слова легко, покинуть свою комнату тоже, как и поддержать пустую беседу, затеянную Такеши через минуты — она создаётся, чтобы он не ушёл (как ему кажется), чтобы съел больше чем две-три ложки. Сладкое ему уже так близко ставят, будто ребёнку, что бесит.       И всё равно ничего не говорят, когда он уходит также быстро как ранее, вновь сославшись на лёгкую усталость…       Завтра торты ему не доставят, как он попросил, потому что мало ли не сами передавали Джиозу, а, к примеру, оплатили заказ, за которым иллюзионист каждый день и «ездил»? Он не знает и ничего знать не хочет, но вернувшись в комнату видит на упаковке торта письмо, обычное, белое — конверт какой-то дешёвой марки. Он такими не пользуется, но кто он, а кто стражи? Вернее, кто он для них? Мусор.       Мусор и больше ничего и это можно понять, не открыв письмо, просто увидев конверт: внутри ничего нет. Он для стражей никто так чего он…?       — Ты такой забавный, Тсунаёши, — мягко звучат слова откуда-то сбоку и не тем тоном, которым говорил хоть когда-то подчинённый Хибари. Там откуда шёл голос никого нет, как и не было предупреждение чутья словно нет опасности, но если не присутствует почему нет знания кто с ним разго…!       — Эннио, — выдыхает Савада, когда оборачивается, перестаёт поставлять спину уж точно неприятелю — они не так близки, чтобы чувствовать себя в безопасности в присутствия столь важного «человека».       Шестое чувство, что странно, опасности не видит, будто и негатива к нему нет.       — Временно, — ухмыляется страж делая знакомое лицо каким-то странным, таким каким он его ещё не видел несмотря на весьма долгое общение. Среди людей семьи Аллерон. — Звал, Тсунаёши? — письмо, брошенное ублюдком, как уточнение о чём речь, и оно не распечатано. Его и не планировали открыть, он, если бы хотел, мог смс написать, а так, бумагой? Как с чужаком и всё это собеседник не говорит — это, вероятно, его воображение, но почему бы и нет? Сейчас сложно узнать многое скрытое, но именно то, что комнату так и не покинули ему известно. Этот ублюдок возможно за минуту после его ухода занял чужое тело или всегда частично удерживал власть. — Может, просишь помощи? Хочешь, чтобы мы уладили твои проблемы…? А может, соскучился?       Лёгкий шаг после слов точно насмешка, считай пусть к отступлению преградил. Позади же постель!       Удивление очень редко от такого наглого вторжения в личное пространство исчезает, досада появляется.       — Нет, — он не всесильный, не раз просил помощи и даже у собеседника, но когда это было? Годы назад. Он был ещё идиотом и не знал себя, свою силу. — Прошу прекратить приносить мне сладкое. Я помирился с Гокудерой, — что вообще не должно волновать стражей, но раз приносят торты, помогают унять негатив как-то всё же волнуют. Выбрали же его в Хранителя, который ему нахрен не нужен.       Он давно перестал есть сладкое вне приготовленного в поместье и это проговаривается свободно, будто бы он нормально себя чувствует от чужого появление. Будто бы не удивлён и точно будто бы всё хорошо!       Уже как пару дней всё далеко от «хорошо»       Наблюдать, как тебе закрывают путь к отступлению, нависают и взглядом смеются над тобой раздражает. Джиозу он бы врезал, а вот против Эннио и слово сказать опасается — позорно. Не смеет рот открыть в желании стать когда-то друзьями и сейчас это действительно его волнует? Бред.       Но оттолкнуть не получается, отступают раньше будто бы предсказав его действия.       — Хорошо, — мягко произносит страж, махает рукой и, если присмотреться, можно увидеть, как во тьме исчезает сперва рука стоящего перед ним, а затем в ней же появляется стоящий мгновение назад торт на его постели, а затем же пропадает из комнаты. Выбросил куда-то и так правильно — нечего еду переводить. Пару дней он в комнате не появится, а потом… потом он даже не уверен, что останется здесь. Хочется уехать.       Но кто его отпустит или держит? Хочется смеяться и он не сдерживается. Смысл скрываться или от кого?       Грохот, неплохой-таки удар, шокирует, заставляет вздрогнуть и почти что отстутить, но позади постель и получается только присесть, не упасть.       Такеши, ворвавшийся в комнату, буквально истощает гнев и как этому не шокироваться? Причин же нет! И Джиозу стоит буквально в сантиметрах от него, тоже, как он видит, повернулся на пришедшего. Такеши же смотрит только на него.       — Ты один, — не вопрос, как-то даже констатирующее звучат слова будто бы тут, рядом с ним, должна быть какая-то толпа или ещё кто, но рядом кто? Иллюзионист. Он заметил изменения поверх подчинённого Хибари. Сквозь силу Эннио даже сильнейший иллюзионист семьи Аллерон ничего бы не заметил, не то что обычный обладателя Дождя. — Останься дома, — прикрывает дверь Такеши, не оглядываясь будто бы Гокудеры и быть в коридоре не может, как и кого-то другого, но дверь закрыл чтобы их не подслушивали и это точно. — Если ты можешь отменить планы останься дома, — и эти слова обещание прикрыть от Гокудеры чтобы он не делал, но, если так, что тогда злятся? Видать какие-то планы на него имеют. Глупые игры или ещё, а может ничего. Сомнительно что хотели тратить на него столько времени сколько тратят каждый день, точно по приказу своего хозяина.       Интересно, если бы на его месте был Натсу как он бы общался с Ямамото, как быстро бы напомнил кому, поклялись в верности, кого должны слушать? Он сейчас хозяин собеседника так почему слова, даже эти глупые, произносятся не из-за беспокойства о нём?       — Я… подумаю.       Натсу не было два года и это точно, за это время могли отказаться от своих возможно импульсивных слов, клятв, но так он причём? Он не Натсу, он не просит защиты или помощи. Разберётся Гокудера с его проблемами будет неплохо, а нет и нет — он уже знает, когда уедет. Принял решение, когда обменяется последними словами-попрощается и с Хаято и с остальными так или иначе ему запомнившими, а что произойдёт до этого момента не важно даже если сейчас он ничего считай не ест и блюёт каждый день. Первый раз это? Нет. Первый раз на его глазах убивают невинных? Нет. Нет, так что ему беспокоится?! Пускай хоть все сторонние группировки уничтожат!       Он знал, как опасна семья к которой едет, — так утешает себя Савада сжимая руки от своих слов размышлений. — он знал куда едет, что преступность опасна потому и блюёт, ограничивается в еде и точно не защищает врагов, как считают глупые псы семьи Аллерон. Он знал и потому остаётся, придерживает репутацию гражданского!       Таких как семья Аллерон, гниль, поднимающая руку на невинных, была убита Савадой Тсунаёши в огромном количестве, но наёмники, отступившие по его просьбе, только в его глазах, потеряли опасность потому Савада сдерживается. Знает, что о нём и его повседневности никто не знает и молчит. Так проще.       Проще похоронить свои чувства, чем что-то сказать. Проще молчать, ужасаться внутри и ничего не говорить, да и не имеет он право поднять руку на свою охрану, на тех тупых придурков расстреливающих обычных гражданских! Понять поведение можно захотели бы убить Гокудеру там, Такеши или кого-то другого, но убить захотели его и это нормально — это нормально! Если бы он или его знакомые убивали каждого кто хотел его убить, то у него никогда не было бы друзей, семьи! Преступная падаль, называющая себя его телохранителями, отвратительна, от сделанного этими тварями кусок в горло не лезет. Вымыться от крови и вины не получается, как бы тщательно себя он не мыл; он бы поблагодарил, если бы завтра глаза свои не открыл, нормально относился и относится к попыткам лишения его жизни так почему его возможных благодетелей убивают? Если бы опасность действительно произошла он бы убил или его бы вытащили умри он, а так…? Отвратительно!       От размышлений-воспоминаний затошнило, но сдержаться получилось с незначительным трудом: пришлось поджать губы и, пережив первые мгновения тошноты получилось весьма ласково попросить оставить его одним. Он типа устал, планирует лечь спать. В доказательства своих слов он и стал раздеваться на глазах Ямамото и не волнует, как это неправильно! Любой нормальный поймёт намёк и свалит!       Но Такеши намёки казалось не понимает, смотрит лишь с чуть приподнятой бровью, как в удивлении. Другие бы тоже удивились, когда твой собеседник с ничего «просит» тебя свалить, общались вроде нормально, однако так ли это? Завалились к нему и на что-то надеются, на какую-то доброту? Ещё чего! Он не хочет и не будет общаться с шавкой его копии!       Но, как бы он быстро не переодевался Такеши решает уйти почти тогда, когда он укладывается под одеяло, получилось только спальной рубашки коснуться тела, как дурак развернулся, ушёл, не попрощавшись. Ему он тоже ничего не сказал, присел на постель что уже не видели, за то он успел увидеть, как Эннио покидает тело подчинённого Хибари. И к его вниманию, и захвату тела, как он видит, Джиозу привык, увидев его внимание лишь немногим улыбнулся, ничего не видел из-за чего захотел открыть рот, сказать что-то что сейчас не важно.       — Такеши только вышел, — беззвучно произносятся слова стоит только прикрыть чужой рот, максимум намеренье заговорить, не звук, вырвался из чужого рта.       Просьба не разговаривать произносится уже отступая и сделалось это только потому что Джиозу понял сказанное, умеет, как он и думал, читать по губам. Такому не все, но учатся многие работающие на Хибари.       — Раз теперь вы всё знаете, могу я попросить выполнение первого желания? — из-за того, что Джиозу тоже произнёс слова без звука пришло подтверждение о понимании им сказанного, для того чтобы ему было лучше видно от него даже на шаг отступили. И красиво сказали, что ему видать доложили о действиях собеседника, когда Эннио не стал бы вме… Погоди.       Иллюзионисты связанны стали из-за его предпочтений в еде и это точно, но сладкое никоим образом не могло скрываться под «раз теперь вы всё знаете», а значит связаны и другими причинами. Учитывая, что быстро выполнили его просьбу перевести спасённых, то могли ли помогать новому его подчинённому? Джиозу слаб, не обучен и так себе пешка.       — А сколько Эннио сказал, что спас? — ответ на этот вопрос скажет правы ли его размышления.       — Семнадцать, — он именно со столькими поговорил, попросил остановиться, не нападать и, если всё так, тогда тот дурак…? — сказали вас не побеспокоят убийства всех, с кем вы не разговаривали, потому число столь низкое. Нужно было спасать всех?       Он ни одного спасённого не ожидал, а тут семнадцать и как тут не засмеяться? И плевать как близок Такеши, этот дурак видел, что он даже, не держа телефон в руках может начать смеяться!       И Джиозу этого не видел из-за чего на него и смотрит так, с лёгким неудобством, может даже что-то говорил, вот только он ничего не видел, склонился от силы смеха!       Как же замечательно что его знакомые решили присматривать за ним, пусть и ради Гокудеры Хаято.       — Границы исполнения думаю ты помнишь, — что значит «можешь просить семнадцать желаний стоимостью каждого не более миллиона евро». Ему лично без разницы попросят все сразу или позже, существенные поступки всё равно равны миллиону и одному евро — больше обозначенной суммы иными словами, а хочет что-то среднее и пожалуйста. У него много денег.       И много их потратили, вероятно заплатив частью своих желаний или ещё чего из-за чего «вслух» звучит уточнение-напоминание сколько желаний и какова их максимальная стоимость.       — В конце, хочу стать частью семьи Арчели. Мне привычна их повседневность.       Тоже типа работает на благо, детектив, да? Глупость. Люди, обученные когда-то потомками Джи (и их учениками), и обученные потомками Алауди разные как небо и земля.       Но хоть хочется об этом сказать, менее подробно, слова не произносятся — желание обычное, смысла ему противится нет, а вот как будут справляться с другой структурой ему не важно. Ещё не было кто не смог понять, как работают люди бешено-преданных ураганных обладателей. В конце концов Джи был ближе к Деймону, чем Алауди, а значит иллюзионисту, Джиозу, будет даже комфортней работать среди Арчели. Да и Хибари, как говорил, не положительно относится к туманным обладателям.       — Твою женщину я не могу принять в семью Арчели. Уверен она не будет воздействовать, пройдёт, когда обучение, глупости ради на окружение, но в этой семье нет ни одного небесного обладателя. Они Оливию не тронут, силе не подадутся, — знают от основателя как распознаватель главенствующих обладателей, и как убивать, не подаваться, но… — Семья Арчели принадлежит моей правой руке, — как типа должно быть, один же потомок у Джи остался, — они привыкли, что к своим главенствующим обладателям должны что-то вроде поклоняться-пыль с них стирать. Я редко к ним захожу, знаю, что у них не может возникнуть проблем, с которыми они не справятся или предательства, а они знают, как я важен. Представив им Оливию, они подумают будто бы я рассматриваю её как близлежащую подчинённую, если уж не будущую жену из-за чего её ценность приблизится к моей, что мне не нужно. Оливия в иную семью, чем в Бовино, я не могу принять.       И это ультиматум. В этом моменте он спорить не собирается, специально сейчас отворачивается, чтобы, пройдя всего пару шагов присесть на постели и уже с более удобной позиции смотреть на своего подчинённого, который не может не понять причину его поведение. Джиозу работает на Хибари, что значит «внимательный» и «замечает мелочи».       — Я не хотел, чтобы вы приняли Оливию в другую семью нежели Бовино, — эти слова, такие же беззвучные, как ранее, точно бред, но видать именно из-за его пусть и не показанного недоверие Джиозу немногим улыбается перед тем как объясниться:       — Ваш друг, синьор Фортунто, хвастаясь своей семьёй сказал, что мне будет выгодно попроситься в его семью, нежели в семью его напарника. И сказал, почему Оливии лучше остаться в Бовино.       То есть им произнесённое уже говорили и, как он и думал, Джагер направил этих, весьма грубых своих Хранителей за ним присматривать или откуда так много о нём знают и чё солгали о своей причастности? Джиозу не может видеть сквозь силу Эннио, понятно почему за людей (и его друзей) воспринял стражей преступности, мертвецов, однако… однако всё равно приятно. Он и не знал, что они могут претвориться близкими для игры, видел сотни моментов негатива и какие они умелые — точно ради своего Босса, близкого к нему, солгали о связи с его семьями! За этих идиотов, почти что неприятелей, определённо нужно поблагодарить Джагера написав, как можно подробнее о помощи. Сомнительно, что они сами захотели ему оказать поддержку, не столь они дружны.       Но эти будущие планы можно сделать позже потому именно сейчас он лишь немногим повеселев говорит, что осталось ещё шестнадцать желаний и он был бы не против, чтобы ему ещё и карту вернули. Она ему типа нужна.       На самом деле карта Савады Тсунаёши ему особо не нужна, карта как для Натсу есть, но разница? Его карта, её нужно будет когда-то вернуть.       — Хочу обменять два желание на обучение себя и Оливии, — карту сразу после просьбы Джиозу возвращает, приносит произнося вполне очевидные слова- он же ничего не говорил, ничего не обещал.       — Как только вы будете представлены-переданы в упомянутые семьи за ваше обучение возьмутся, — эти слова уже проговариваются не беззвучно, неудобно было бы убирать карту и оставаться лицом на виду, в конце концов карта у него не просто в кармане хранится, хоть и не в кошельке — сейчас-то. Он же не Савада Тсунаёши ещё некоторое время. — это будет стандартное обучение, через него все члены семьи проходят, а вот чтобы взять в личные ученики, если промелькнуло желание, миллиона недостаточно.       То есть, если хотят учиться у него, он это делать не будет, как и другие его знакомые.       — Стандартное подойдёт, — немногим кивает Джиозу тоже громче став разговаривать. — Могу я попросить не применять на себе или Оливии использованное вами очарование?       Использованное на наёмниках? Бред. Он очарование не использовал, сам не понимает с какого его все слушают, отступают по одному его желанию.       — Я никогда не использовал на своих людей очарование. Я и не использовал, прося наёмников отказаться от заказа или остановиться, поговорить. Я очаровательный сам по себе, — или с чего хотят с ним встречаться, хорошо с ним разговаривают даже те, кого он кинул спустя неделю, не то что через две, отношений? — На тебе я использовал силу Неба, не буду отрицать, но как я говорил, если бы я использовал силу чтобы причинить тебе вред меня бы уже убили или пленили. Мало ли что в Вендикаре с небесами делают? — он знает конечно, что делают и не скажет об этом — нет смысла в знании его связей. — Мне не нужны лживые чувства внутри семьи или лживая преданность. Захотите уйти — идите. Хочешь остаться с этой семьёй, пожалуйста. Организую какое-нибудь мероприятие, из-за которого ты и твоя женщина попадёте в Бовино, обучитесь всему и всё, свободны. Я сдержу свои слова, чтобы ты там обо мне не думал.       Или чего паниковал, думая о мёртвых наёмников? Он же на крыше сказал, что сохранит жизнь, а те, кто просто остановились, согласились значит на диалог и он (люди Аллерон) просто взяли и убили — он считай, как думал, попросил ничего не делать, чтобы позволили убить. И докажи мертвецам что это не его люди, что эти отбросов он сам ненавидит.       После знания о жизни уехать хочется уже не так сильно.       — Это… люди, которых спасли мои друзья, ты их видел?       Оказали ли им классифицированную помощь? — это, на самом деле, хочется спросить, однако у кого это спрашивать? У марионетки стража? Джиозу мог же вообще ничего видеть, а он тут вопросами надоедает.       — Всех до единого, — без промедлений отвечает Джиозу. — Ваши подчинённые, стоило им сказать, объяснить причину недоступности, оказали помощь только в спасении. Они конечно купили дом в городе на ваши деньги, — то есть карточку передали, — но разговоры с вашими предполагаемыми убийцами проводил я один, как и после заботился о них. Вам, если серьёзно посмотреть, моя помощь не нужна была.       Учитывая, что у него всего девять человек в семье и двое из них иллюзионистов, которые не всегда свободны (и нестабильны) помощь в спасении ему ещё как нужна была.       — Эти двое были нем… — к слову, ладно помогли, но как вылечили то? Неужто и третьего Хранителя Джагер выделил? Силы Алехандро бы не хватило, да и двоих Солнц-мертвецов, хоть и Аркобалено, могло не хватить. Наёмников хотели убить, ранения были максимально приближены к смертельным, и чтобы выжили все? Только с поддержкой небес или какого-то жутко хитроумного плана. Капсула Жизни бы спасла, и её мертвецы не используют, не нужна и не помогает, максимум стабилизирует, как любое лекарство созданное небесных обладателем — дешевле и у него, в том числе, покупать таблетки, чем какое-то мистическое лекарство.       Таблетки не небесных, ни каких-либо иных вендиче никогда не покупали, а значит…       — Не знаю, — ожидаемый ответ произносит Беппе, стоит спросить каким образом спасли наёмников. — они реально были полудохлыми, еле или незаметно дышали — я думал трупы, однако они все приходили в себя. Кто через пару часов, кто позднее, а кто не пришёл в себя и после передачи семье Арчели, — это, вероятно, сегодняшние новенькие, — но они все, так или иначе, показывают признаки жизни. Ран у них нет. Я ни у кого их не видел, хотя все были в крови. Подозреваю их убили также как я убил вашего друга; вы дали своим друзьям тоже лекарство, что дали синьору Киёши?       Беппе был уверен, что убил Киёши, тут вопрос обычен, а вот наличие лекарства не очень, даже если у него дома лекарство почти что в свободном доступе. Никто не воровал, добросовестно все, кому нужно, покупали и ни разу Джагер или Бермуда капсулу не заказывали. Хотя может у него просто не спрашивали? Продажей всех способностей и изобретений семьи всё же Шоичи больше него занимается…       — Если что, новеньких навешать не нужно, я скажу своему заму, — как Главы Арчели, — чтобы поговорил о найме на работу. Остальные же согласились?       Глупо конечно спрашивать очевидно (наверное, передали же), однако почему нет? Его уклонение от ответа заметят с лёгкостью, а тут может концентрировать внимание не будут.       Беппе, на явное пренебрежение, немногим улыбается, как позабавленный и даёт ожидаемый ответ об общем согласии. И о том, что все согласились некоторое время не покидать дом, до дальнейших его указаний, а ещё Джиозу, ярче улыбнувшись, сказал, что поделился о его трудном положением, из-за которого он и не смог проконтролировать своих людей.       — Они не были обиженны на ваше мнимое предательство, удивлены были, что вы воспользовались своим пламенем, спасли их, когда ваша охрана вас не слушает, атаковала без вашего желания. Они видели, слышали вашу защиту, как вы заступались за них из-за чего испытывали раздражение, что юным Небом пренебрегают — вы, с их слов, достойны большего чем глупая охрана, — наёмники точно так мягко не выражались, но понять почему Джиозу смягчил слова можно. Член же семьи Аллерон, хоть теперь частично и его, однако кто он? Свою семью он не называл, в семью не пригласил. — Они удивились проснувшись, сразу поняли, что это вы спасли вопреки желания своей семьи и, стоило предложить перейти под ваше руководство, сразу согласились. Я им сказал, что вы можете встретиться с ними через месяцы или даже годы. Быть под руководством Неба стоит большего чем жажда обладания. — а вот этого он не понимает, своим хочет всегда обладать полностью, и главенствующий обладатель которому плевать на второстепенных; интересно, по такой же причине на него работают сотни наёмников? Всегда все соглашались отказаться от контракта, и он никогда не говорил каким пламенем обладает — это всё видно было по его глазам. Янтарный цвет глаз конечно могло быть совпадением, линзами или ещё чем, однако наследник Вонголы, обладающий янтарным цветом глаз, всегда уберегал его от вопросов. Его в Европе мало знают, в отличии от королевской семьи, тоже такой же известной, как он сам. Но узнавали то его ранее, сейчас же его силу вообразили. Он же, в чужих глазах, Глава не слабой семьи и кто, кроме Неба, может объединить всех тех уродов, которые стоят во главе семьи Аллерон? Он тоже думает, что Небо, хотя никогда не видел Натсу и, по собранным данным, стало известно об иллюзорном пламени у его копии.       Конечно с тех пор, как его решили убить, и семья Аллерон и его семья, стали настороженными, но пока своим он сказал не исследовать причину, а вот Гокудера причину если ещё не нашёл сделает это на днях. Сказал же, поедет разбираться с заказчиком.       Несмотря на то, что Джиозу разговаривал больше чем он обращал внимание и вроде даже что-то спросил (возможно), ему ничего не сказал, когда он вновь задал вопрос:       — Ты можешь свои желания написать сообщением или на бумаге? Я очень устал, — это конечно эгоистично, однако он должен оправдываться? Нет, он глава, всё, в их отношениях с Джиозу, зависит от него. Он может себе позволить и закурить, и выпить высокоградусный напиток, но только сжимает губы думая снять ему сейчас барьеры или же не беспокоится о завтрашнем дне, лечь спать? У него много работы, даже если кажется, что её нет — у него куча работы, а он тратит своё время на глупую семью Аллерон. Полтора месяца в лучшем случае ему здесь осталось, однако уже сейчас хочется и уехать, и убить всю ту гниль, что его окружает.       А ведь о его охранниках знает не только Гокудера и это понимается до того, как Джиозу удаляется, сейчас, как он видит, немного склонился, стал искрится пламенем и от одного его «подожди», остановил перенос.       — Где вы обычно держите пленников? Кто-то из наёмников же выжил? — и рассказал о нём, как цели, Гокудере или как о заказчике узнали? Не то, чтобы он будет спасать глупых, путь и непричастных, однако надо же посмотреть, как уйти оттуда куда его вполне могут поместить. У него идеальный конечно контроль, но даже он больше чем раз трескался.       — Рядом с домом есть подземное сооружение — выживших там допрашивают.       Сказанное удивляет не сильно, он ещё не все документы посмотрел и его уж точно не волнуют сколько сумели схватить живьём — хорошо, что об этом и не говорят. Ему есть о ком заботиться и беспокоиться помимо чужаков.       Кивков поблагодарив, Савада берёт в руки телефон где уже просит не очень близкого к нему человека добыть ему всё касательного упомянутого сооружения и, если есть камеры, дать к ним доступ. Он не виновен в пытках или ещё чего, однако это не значит, что, если кто приглянётся, он не может помочь сбежать.       Верде отвечает весьма быстро согласием потому внимание от телефона также быстро убирается, ему нужно ещё письмо Джагеру написать и уточнять он не будет откуда капсулы жизни. Лишь предлагает отплатить за помощь, вернуть всё потраченное на него, ведь что, считай с ничего помогли, незнакомцев вылечили. Спасённые наёмники конечно будут работать на него, считай его семья и ответственность, и он как бы названный брат Джагера, однако, что, это причина жить за чужой счёт? Джагеру, этому долгоживущему человеку, плевать на каких-то сошек, которых он как раз хотел видеть живыми. Не поговорил, не считай сдались бы и убивайте, а так как сделали, с его считай попечительства? Отвратительно. Наёмники считай отпустили оружие, пошли на переговоры и семья Аллерон…!       Однако воспоминания не повод для тошноты, учитывая знания о чужой жизни, но сейчас он как-то правильно сделал что склонился, видит, буквально через секунды, ненужного свидетеля своего позора. Его не вырвало, не чем почти, мало поел, слюни лишь покинули рот, испачкали ладонь, которой рот он прикрыл, сейчас спустя пару мгновений, спокойно вытирает проявившимся носовым платком. Руки бы помыть, но есть ли в этом смысл?       — Смысла не было ещё когда ты попросил собрать данные, Савада, — это ему достаточно давно сказали, Шоичи так противостоял, Джотто, но он, горделивый идиот, всегда делает что хочет. А ему хотелось уехать, вблизи посмотреть, как живёт его любовь! И вот он приехал, увидел и стоило бы развернуться, однако, как же, нужно убедиться — нужно самому себе доказать, что даже если они не могут быть вместе этот идиот если уж, не имеет достойного партнёра так окружён достойными людьми, друзьями! Они не близки, считай парой слов обменялись так что же он хотел увидеть, приехав сюда? Точно уж не кровь, трупы и мало ли чего, что не воспринимает легко походу им одним. Конечно не все в доме знают, что происходит в городе, вокруг него, но это важно? Это не важно!       Он знал, что семья, к которой он едет, преступники и они ничего о нём не знают — он знал это так почему сейчас делает вид что страдает? Ему действительно плохо чтобы он там не видел? Конечно ему почти что впервые мешают оказать помощь, но так травмированные, считай полутрупы, ему никто. Он видел их в первый раз, его не должно и не могла задеть чужая смерть и он же, до приезда сюда, десяткам и как бы не сотням помогал каждый месяц. Отказал он в помощи, впрочем, тоже не одному десятку так стоит ли ему сейчас переживать видимым? Он не особо-таки лучше защищающих его жизнь! Ребята оказались и раненными, и мёртвыми ради него, из-за его глупых планов, но он всё равно, каждый день, куда-то ездит и дела ведь ему не важны. Он страдает считай хренью пока проливается кровь из-за него.       Такое уже было раньше. Он не помнит те времена, слышал о них и всё равно буквально с силой гасит ещё один позыв, хоть и склонился, прикрыл на этот раз платком рот будто бы подготовился. Будто бы тряпка что-то изменит! Из-за него умерло, за всю его жизнь, больше пару сотен, пары сотни тысяч, и он никогда себя не винил, кошмарами не мучается которые и сейчас его не беспокоят, ведь он давно сны не видел, да и сегодня всего-то, четвёртый день без сна — скорее если уснёт кошмар как раз увидит. Лучше будет довести себя до истощения, как всегда, чтобы ничего лишнего не вспомнить. Чтобы суметь встретить утро улыбкой.       Он точно думал утро встретит с улыбкой, так какого, когда встаёт с постели, планирует посетить ванную комнату чтобы руки и лицо вымыть, видит Гокудеру? Он не знает, когда этот ублюдок зашёл и что видел, Беппе совсем недавно ушёл! Это событие он не готов встретить хоть с какой-то радостью, даже с мнимой, которое встречает каждое утро здесь, окружённый преступниками.       — Напугал? — без капли агрессии звучит вопрос показывая этим незнания раннего присутствия, подчинённого Хибари, — Извини. Хотел убедится в состоянии твоего здоровья. Ты плохо спишь.       Оправдываться перед ним нет смысла, раз перешёл на «ты» за сказанным кроется двоякий смысл и что может прятаться в сказанном? Точно раздражение на его поведение, несвойственное Натсу. Являясь Боссом семьи преступников не один год его копия уже должен был привыкнуть ко всей той гнили вынести которую он не может. Точно из-за его замедлений пострадало много людей и кому это понравится? Никому. Хотя он только подозревает причину нападения, не просил её узнать.       — Со мной всё хорошо, — погасил удивление Савада продолжая путь в ванную комнату в которой ранее собрался помыть руки и плевать что видели его состояние, и оно точно не хорошее — будто бы раньше не замечали его состояние. Не догадались о его лжи. — Помою руки и лягу спать. Мне не снятся кошмары, — потому что он и не спит, но кто это знает? Никто в семье Аллерон, потому Гокудера ничего и не говорит, ждёт пока он вернётся и подходит ближе, стоило лечь на постель.       — Останьтесь завтра дома, я поговорил с Рёхеем, он не возражает если вы не приедете, а после завтра вас никто уже не тронет. Я позабочусь об этом. — и сказанное не угроза, но смотрят так внимательно будто бы хотят что-то услышать от него, будто бы знаю о его лжи обучения, но откуда могли это узнать если к Сасагаве поездка составляет больше чем пару часов? Они не видятся, однако это подчинённые Гокудеры не видят, оставляя его одним стоит переступить порог больницы — никто не мог видеть, из подчинённых собеседника, как проводит и с кем проводит он своё время на территории Сасагавы, чтобы беспокоиться вниманием. Он уже достаточно собрал данных о конторке глупого врача, чтобы, при удобном случае, рассказать почему забросил обучение. Почему перестанет ездить, разбирать чужие документы со дня на день. Сасагава точно идиот раз решил над ним пошутить, и не волнует его что он всё о шутке знает, не должен же знать, а раз так пусть оправдывается, как хочет.       Он попросил обучить Сасагаву, ему дали свободу ради столь важного дела, и он забросил учение и это нормально? Когда Гокудера узнает его не похвалят так пусть ругает лучше того кто в этом в большей мере виноват.       — Раз ты уже поговорил с Сасагавой то отказываться я не вижу смысла. Спасибо.       Вообще он тоже поговорил уже с Сасагавой, о чём точно не знают, а раз так благодарность лучшее, что он может сделать, да и так проще. Не придётся придумывать почему не поехал, остался дома.       А ещё ему не напоминают играть в глупую игру, в которую обучает его собеседник и что может быть лучше? Только то, чтобы свалили и больше (ночью) не потревожили — эти желания, к слову, были выполнены, но утро всё равно пришлось встретиться с ублюдками и не только на завтраке. Гокудера уехал, утром его не было, из-за чего он в целом был посвящён себе одному. Ямамото конечно пришёл к нему после завтрака, поболтал с ним, в его комнате (потому что нашёл его в комнате) часика максимум полтора, рассказывал шутки, истории и принял отказ от игры, которую и принёс. Они просто камешки туда-сюда переставляли, говоря о многом, а потом Такеши позвали, судя по смс, что-то произошло, но, чтобы там не случилось Такеши он встретил где-то через пол часа — идиот дрался, недалеко от его комнаты, с Хибари. Лёгкая потасовка, которая оставила оппонентов неудовлетворительными, но его слова приняли, разошли и теперь, часов наверно ближе к четырнадцати, он вновь чувствует то, что не хотел ощутить.       Дверь не приходиться открывать, она была сломана, висела на петле, валяясь одновременно на полу. Комната уже не выглядел прекрасной чем бы она там не была — комната выглядела хорошо разрушенным помещением любого заброшенного здания. Стены покрылись трещинами и от них сыпалась штукатурка, отваливались камешки. Окно было одно или два целых, на месте остальных стояли проёмы или разрезы. Звон стал более явный и причины грохота, дребезжания стали понятны, догадки нашли своё подтверждение, хотя он пришёл, ощутив ауры, да и Такеши, когда за ним зашли, сказал, что вернётся через пару минут! Уже прошло сверх десяти.       Губы Тсуна поджимает, но более никак не показывает своё неудовлетворение, подходя к сражающимся — никто не обращал внимание, никого не было в комнате — все плевали, что Хибари причиняет вред Такеши, что поместье разрушают. Люди попались в коридорах на третьем этаже от которого он шёл и на четвёртом, где уже сражались идиоты и никто, как стало видно, не пытался остановить точно глупую ссору. В семье Аллерон он давно знал, что не очень хорошие отношения и между отделами, и между главными в семье.       — Хватит! — приказ Савада отдаёт с ярко выраженной нотой недовольства, но его игнорируют, даже не обращают внимание — да что там внимание? Ребята даже не отвлеклись, они словно не заметили его, пронеслись мимо. Такеши пронёсся мимо откинутый другом.       Четвёртый этаж, ребята сражаются на четвёртом этаже — они идиоты? Какой умный сражается на высоте? Четвёртый этаж не проблема, не особо действенная по крайней мере, но не в том состояние, в котором находятся мужчины. Не с той кровью и ранами на их телах, не с той сиплой отдышкой, сотрясающей воздух — сражение идёт не меньше нескольких минут, удивительно что ещё не нанесли тяжёлых ран.       Звук падающих, очередных камней глушит противный скрежет, что закладывает уши и вынуждает поморщиться; Тсуна жмурится, почти что с силой сжимая уши, только чувствуя, как боль образовалась во рту, словно зубы раскалываются продолжает идти вперёд — как же противно.       Делает шаги Тсуна через силу, не подаваясь аурам что давят, но у ребят только сверкали глаза, пламя они не использовали, потому нормально. В воздухе пахнет озоном, как после дождя и воздух плотный от Облака — бесит. Повторный приказ прекратить он отдаёт громче, в следующий ещё и добавляет пламя, которым не стоит светить и которое укрепляет голос, даёт уверенность, им не ощущаемое — этого не стоило делать.       Такеши отвлекается, обращает на него внимание — Такеши отвлекается.       Прекрасные ореховые глаза заслоняются веками, потом Такеши неуверенно произносит его имя, а потом уже летит — видение закрывается спиной Хибари и полётом, откидыванием Такеши в сторону, в проём, где раньше стояло окно.       Для того, чтобы понять произошедшее, понять, что произошло и что всё ещё происходит требуется много времени — минуты три-четыре, может даже десять. Чтобы сделать шаг вперёд и удивлённо произнести в слух имя — поинтересоваться у пустоты, где раньше стоял мечник — имя Ямамото-куна требуется вечность. Целые минуты.       Только услышав грохот разрушения, увидев вылетающий силуэт Такеши, тело словно замирает. Понимание ситуации не приходит. Не приходит ни воспоминания, ничего не приходит. Запоздалой мыслью проглядывается желание крикнуть, взвыть имя дорого человека — поздней мыслью приходит многое. Например, слова учителя в их последней встрече — эти слова теряются на фоне реальности, сплывающиеся в голове слова учителя остаются без ответа. Пусть и мысленного, но, всё равно, без ответа.       Тело двигает, разум замирает. Не прошли минуты, прошли секунды, мгновения — он ещё видит падающие камушки, которые не успевают по скорости за скоростью друга. Тсуна видит их, также отчётливо, как тянущую руку мечника, которая пытается за что-то ухватиться, схватиться за воздух. Автоматическое движение тела. Тсуна даже не рассматривает вариант, чтобы успеть схватить за руку — невозможно успеть.       Успеть возможно, но зачем? Чтобы схватить Такеши держать его на краю пропасти? Чтобы дать мифический шанс на спасения? Сейчас, в этом ослабленном теле, с связанным племенем, получится именно только дать шанс на спасения. Вытянуть Такеши не получится — одной рукой не получится.       Тсуна даже не пытался схватить вытянутую руку. Тело, отдельно от разума, сдвигается вперёд, имя не успевает раствориться на губах — он уже не в комнате — зачем давать мистический шанс на спасения, если можно не дать большему страху проникнуть в разум? Савада не раздумывает, он машинально сдвигается вперёд, автоматически запрыгивает на подоконник, неосознанно отталкивается бросаясь вниз — падает вслед за другом. Прыгает вслед за Такеши.       Нет времени размышлять, нет времени впасть в панику или кричать, пусть и имя возлюбленного. Есть время только пригнуть за Такеши.       Земля приближалась быстро, Тсуна видел её, когда специально смотрел в сторону, когда боялся и отводил взгляд от удивлённо-спокойных ореховых глаз. Схватить за одежду, чтобы подтянуть падающего мужчину к себе получилось не сразу, сказалась медленность действий, собственной реакции; в Такеши Тсуна врезается, мигом обхватывая друга. Из горла почти вырывается хрип-стон, когда всплывает мысль, что он мог забыть оттолкнуться; когда появляется мысль, что он почти опоздал, почти забыл придать себе большую скорость, чем скорость первоначального падения. С губ не срывается никакого хрипа, не срывается стона — на такую глупость не было времени.       Такеши дёргался, ругался, сказал «чёрт» и «блядь», схватил, а следом ещё и обнял его, летя первым в землю и когда они врежутся тот, о ком он никогда не забывал умрёт. Он вновь нарушит свою клятву.       Парализовать дело мгновения, Тсуна обнимает в ответ, поднимая голову и вытягивает руку, давая себе пространство чтобы коснуться земли первым, чтобы Такеши не помешал.       Такеши и не мешал, оставался в обьятиях без движений. Тсуна прижимает возлюбленного ближе к телу, крепче сжимает и приподнимает голову, чтобы увидеть, как близко земля, успеть оценить ситуацию и понять, что они почти летят головой вниз. Хватка становится ещё крепче и Савада вытягивает руку вперёд, на кончиках пальцев создавая пламя; пламя на поверх ладони образуется желанием, от земли их отталкивает волной, импульсом, возникшим от разрушенной земли. Толчок резкий, но с менее разрушительной силой, вовсе не такой болезненный, как мог бы упади они с высоты.       Поясница и немногим выше горело, шипение было непроизвольно, ровно, как и слёзы и всхлипывание — перегруппироваться не получилось, как и оттолкнуться правильно потому что падали они не вниз головой, потому что на руках был Такеши. По земле они прокатились, но вроде он был снизу, много боли Такеши он не причинил. Удивляться стоило, что успел хоть так криво, но обезопасить самого ценного человека в мире.       — Ты… ты в порядке? — слова выходят как-то сипло, с некой тяжестью, кровью, потёкшей по подбородку — раздражая своим течением по шее и дальше.       Тсуна сглатывает, кашляет и приподнимается.       Такеши был парализован, возлюбленный всё ещё был обездвижен пламенем что он в него поместил и пламя Савада вынимает лёгким касанием оценивая состояния, повреждения — их было много. Такеши Тсунп вырубает, одним движением, следом дёргая рукой, сжимая следом появившееся остриё, разрезая себе запястье, говоря крови собраться, пламени, подставляя руку над ртом друга. Лечение в бессознательном состоянии менее болезненно — Такеши ранен из-за него.       Кровь окрашивала губы, лицо, она стекала к шее потому что Такеши кашлял, не соглашаясь пить — рукой Тсуна вновь дёрнул, возвращая остриё на место, приподнимая голову возлюбленного прося того пить, поглотить красную жидкость. Такеши всё равно откашливался, он его не слушал. Чем больше крови, тем быстрее лечение, а Такеши ранен сильно, ему нужно много крови, много пламени. Но Такеши его не слушал, кашлял, выплёвывал лекарство и кривился, когда проглатывал. Такеши дёргался и успокоить его не получалось. Остановить трепыхания не получилось, парализовал Тсуна за счёт пламени, а так не умел, сейчас пламя не подействует и потому он только держал голову, потому лил кровь и то не всегда в рот. Уговоры тоже были бесполезными: на них друг не реагировал вовсе, взмахивал руками, словно пытался отбиться и сжимал одежду, тело, пытаясь оттолкнуть.       Дёргаться Такеши перестаёт только когда он перестал лить в его рот кровь, тот тогда остановился, глубоко вздохнул и безвольно опустил руку, что сжимала его ногу до этого — кровь остановила течение. Рукой Тсуна дёрнул, раз другой, но нет, кровь вновь не пошла — пламя рассосалось по телу, а интуиция сказала, что кровь нужна им самим.       Такеши, Такеши умирает! — так Тсуна кричит в голове, такую мысль передаёт шестому чувству, но отказ непреклонен, как и непреклонно: «Такеши не умирает». Возлюбленный не выглядел бледным, он, вероятно сам был только чуточку бледным, как всегда, а Такеши был в крови. Его лицо было испачкано кровью, как и его тело, одежда — Такеши был ранен.       Тсуна чувствует, как замедляется время и появляется холод в груди.       Руку он отпускает, не хотя и с неким отчаянием, чувствуя, как появляются слёзы и как они текут по лицу — Такеши больно, из-за него вновь больно.       Такеши не шевелился, друг не реагирует, когда его он тормошил, когда звал и просил открыть глаза — Такеши не реагирует, игнорирует его.       Вздыхает Тсуна сипло, с силой сжимая одежду, прося прощения — это тоже было бесполезно. Такеши не улыбнулся, как делал всегда, Такеши не растрепал волосы, не улыбнулся, даже не открыл глаза — продолжил его игнорировать.       Инти что-то говорила, чутьё настойчиво гудело, но он только качал головой, говоря, что виноват, говоря, что сожалеет, прося обратить на себя внимание, говоря, что больше так не будет, что в жизни не потревожит и не отвлечёт — Такеши у него отняли. Движение вызывало удивление и радость, улыбается Тсуна ярко, но стоит моргнуть, чтобы сбросить слёзы и радость исчезает — это не Такеши отреагировал, это проверяли жив ли Такеши. Рука касается шеи, а потом Такеши дёрнули, его схватили, взяли на руки, как принцессу, понесли на руках, не обращая внимания на его крики, на просьбы подождать, на просьбу отдать Такеши ему.       Удар в живот вызвал боль в спине, в позвоночнике; удар в живот заставляет согнуться и начать вдыхать воздух в попытке прийти в себя — болело всё. Боль прошлась от макушки и до самых пят — спина болела, позвоночник был сломан. Чутьё говорило не двигаться, не рыпаться; земля мелькала эпизодами перед глазами, когда тело шаталось из-за быстрой ходьбы и голова отодвигалась на пару сантиметров от тела, несущего его человека. Перед глазами был чёрный цвет, цвет одежды неизвестного.       Такеши забрали от него.       Двигаться не было смысла — какой смысл в движении? Он причинил Такеши боль, он виноват, ему лучше не приближаться к сыну учителю, возлюбленному, Такеши лучше от него забрать. О Такеши нужно кому-то более мудрому и сильному заботиться.       А они ещё что-то говорят, — мысль была страной и непонятной; такая мысль появилась стоило услышать голоса, жужжание голосов, — они решаю, как убить его за то, что он сделал с Такеши.       — Предлагаю сжечь, — огонь — это больно и очень долго, хоть и не уничтожит его, но если пару раз сжечь его полностью, то с ума он точно сойдёт. Нужно его сжечь.       Предложение Тсуна повторяет раз, потом другой и только потом доходит что говорит он тихо; предложение он произносит громко, кричит сжечь его, кричит что огонь лучшее средство для наказания.       Огонь, огонь — он бы сжигал ублюдков была бы хоть одна возможность, он бы сжигал всех и каждого имей возможность он использовать пламя потоком — сжечь нужно его! Нужно его убить, отрубить голову, вынуть сердце, уничтожить, уничтожить!       На крики реагируют странно — не реагируют и это выводило из себя, это заставляло кричать сильнее, это заставляло прикрыть глаза и просить не просто убить себя, молить убить себя. Молить причинить ему боль, наказать за то, что он сделал.       На просьбы не реагируют, даже когда он объясняет, что виновен, что если бы его не было с Такеши было бы всё хорошо никто не отреагировал!       Они не реагировали, человек, который нёс его не отреагировал на истину, на правду.       Тсуна замирает, он проглатывает слова, ощущая хватившуюся его дрожь — он говорит, что виновен, что всё произошло по его вине, что это он отвлёк Такеши, что это он стал орудием, что причинило Такеши боль. Тсуна говорит, что швырнул Такеши из высоты, с четвёртого этажа и тогда реагируют. После этих слов о этой вине реагирует — с плеча сбрасывают.       — Босс жив, — на эту истину Тсуна даже проглатывает очередную мольбу, видя вновь расплывчатые силуэты из-за быстро появляющихся слёз, — Босс жив, — мужчина повторяется, а Савада начинает смеяться, громко, с надрывом — жив? Жив?!       — Да знаю я что Такеши жив! — жив? Жив?! — Если бы Такеши был мёртв я бы уже убил себя, я не смогу жить с тем что он умер!       Зачем жить, даже если Такеши жив?       Закрывает своё лицо убийцы Савада за мгновение, падая, куда бы там его не бросили, а потом выгибаясь от пронёсшей боли, стоило только прижаться спиной к поверхности сильнее.       Если бы его не было, если бы его только не было Тсуёши был бы жив и Такеши никогда не стал бы преступником. Такеши был бы счастлив если бы его не было!       Просьбу убить себя Тсуна проговаривает тихо, с болью, с сиплостью, с мольбой — нужно умереть, перестать бороться за жизнь, нужно отказаться от жизни — умереть. Просьбы не действовали, никто не реагировал и это не волновало — перестало волновать после нескольких игнорирований. Он, после нескольких проигнорированных просьб встал, заткнулся, пренебрегая стоящем рядом человеком сделал пару шагов к другому отделению в лазарете, к соседнему кубу, к тому месту, где он чувствовал находился Такеши, отодвигая ткань в сторону.       Сасагава навис над Такеши, пытался вылечить его смысл жизни — руки Сасагавы горели отвратительно ярким жёлтым цветом. Пламя Сасагавы не проникало в тело «раненного», отталкивалось, врач выглядел очень напряжённым и хмурым. Как же быстро с ним связались…       — В теле Такеши красная жидкости, — пламя Солнце бесило и потому Тсуна объяснил причину бесполезности чужого присутствия и только потом сел рядом с постелью, с другой стороны от Сасагавы, подтянув к себе ноги и сжав их руками. Никто, кроме Такеши, не может его убить, никому он не позволит. Нужно умереть от руки Такеши, не нужно сотрясать воздух — нужно дождаться пробуждение Такеши и попросить прощение. Позволит убить себя, чтобы выпустить злость, чтобы можно было наконец отдать жизнь пустышке.       Пламя не гаснет, вернее чувство что оно гаснет не появляется, но Сасагава обращает на слова внимание, спрашивает отчего же тогда Такеши не просыпается, но этот вопрос остаётся без ответа. Тсуна пренебрегает собеседником, врачом что тратит своё время и силы.       Я его вырубил — ему было больно, и я его вырубил. Лечение в бессознательном состояние безболезненное потому я его вырубил. Такеши не придёт в себя ещё около пяти-шести часов, — вот что можно было сказать, как можно было оправдаться и, желательно, вместе с добавлением-приказом, чтобы вырубили пламя Солнце, но Савада не говорит ничего. Водит плечами, словно демонстрируя неуверенность, вытирает коленями слёзы, что раздражают — Сасагава тоже бесит.       — Что ты с ним сделал?! — за грудки приподнимают, прижимают спиной к стене отчего лицо хочет болезненно искривиться, однако разве это больно? Он в разы большую боль сам себе причинял; за запястье приподнимающих его рук Тсуна хватает, сжимает, вынуждая отцепиться от себя, дать вновь коснуться ногами паркета.       Сасагава друг Такеши и тот дорожит своим другом, правильно злится и причиняет ему боль— друга Такеши, даже если он мафиози (врач) и даже если он носитель солнечного пламени нельзя убивать. Друзей сына учителя нельзя трогать.       Сасагава пугал. Пугал его горящий взгляд, его крик и его же принадлежность и к теневому миру, и к больнице; Сасагава выглядел разъярённым, а его выдёргивание запястья и повторное поднятие за грудки, вместе с приказов сказать, что с Такеши, вместе со словами, что лучше бы он никогда здесь не появлялся приводит в ошеломление. Сасагава его оттолкнул и сказал проваливать пока он не приказал его убить.       Голову Тсуна чуть склоняет в сторону, согласно моргнув просит позаботиться о Такеши для него — скула болела, но плевать, как и плевать на каплю крови что вытекла из носа.       — Я серьёзно, Тсуна — проваливай! — он и так понял, что серьёзно, он и без чужих слов понял, что не должен был приезжать!       Встаёт Савада лёгким движением, махнув на прощание рукой. Рёхей прошёл испытание, и Хаято прошёл, Аллерон убивать не нужно потому что за Мукуро ручалась Хром и того четверо против двух — Аллерон остаются жить и Такеши остаётся с ними.       Вздыхает Тсуна тихо, с болью, чувствуя, как горит спина, как нити боли распространяются по телу, от каждого шага — плевать! Теперь, когда он уверен, что с Такеши всё будет хорошо, теперь, когда у Такеши есть настоящие друзья способные и согласные постоять за него можно было и свалить. Теперь, когда Рёхей прошёл испытание на верность плевать на Аллерон, вернее на своё нахождение здесь.       За Такеши можно присматривать и как раньше, издалека, не обязательно мелькать, не обязательно радоваться от возможности быть с ним рядом — нужно одеться в образ альтер-эго, принять свою ещё одну вину и прийти к Такеши чтобы поговорить наедине. Нужно умереть от рук Такеши правильно, чтобы тот знал всё — он всё равно умер бы, когда закончился контракт, когда уехал бы из Аллерон. Хаято всё равно думал об убийстве его, пригрозил убить его, и он всё равно планировал свалить на день-два раньше, чтобы избежать покушения, и чтобы спрятаться от будущих и тщательных поисков. Хотя, то, что Хаято знает о Шоичи могло бы и спасти ему жизнь, но это он уже не узнает, или узнает чуть позже, когда Хаято свяжется с ним, если вообще свяжется.       Хаято связался — не прошло и часа, как Хаято позвонил и этим испугал, напугал до чёртиков.       От гудения, от вибрации на груди Тсуна вздрагивает, дёргается, спотыкается и падает, погружаясь лицом в листву, землю и траву — больно. Вообще-то очень больно.       — Д-да? — гаджет вынимается из кармана криво, без попыток подняться, только лёгким отворением головы в сторону; отвечая на звонок Тсуна запинается, с неким удивлением понимая, что в кармане есть телефон и с полным безразличием кто это нажимает на кнопку ответа.       — Босс… Тсуна, что ты сделал с Такеши — почему он не просыпается? — машинальное «Босс» удивляет, но вот отлично проглядываемое раздражение, почти переходящее в гнев, не удивило ни на чуть — Хаято перестал играть, что он Босс? Хаято спрашивает ответ у Савады, у него настоящего.       С Такеши он сделал многое, но что он сделал, чтобы тот не очнулся?       — Я ударил по нервным окончаниям на шее — Такеши пробудет в состоянии сна ещё около четырёх часов. Вы… вы можете его пробудить, пробудить Такеши минут… минут через тридцать три. Такеши только около часа не проснулся бы под внешним воздействием.       Сила пламени приводит тело в порядок, выводит из чувства бессознательности, да и красная жидкость не пробудит Такеши, оттого что в нём её много не пробудит как закончит лечение — лечение официально не закончиться ещё дня два-три, вернее Такеши вылечиться от всего в течении этих пару дней. Такеши невозможно будет убить в течении этих пары дней.       Такеши не игнорировал его, он просто вырубил дорогого ему мужчину, что в панике не мог понять — Такеши ещё не признал, что произошло, ещё не знает, что он натворил.       Вздыхает Тсуна слышно, чувствуя недовольство из-за вдыхаемого запаха, из-за впивающих в лицо веточек, но больше всего бесили насекомые, которые сочтут его новым препятствием и поползут по нему.       С места Тсуна не сдвигается, слыша краткий шум, может порыв воздуха, может другое шелушение — ему смотреть на время не нужно было не только из-за незнания, когда они падали, но и потому что он и без телефона узнать время способен— а следом, через пару мгновений становиться слышен вздох, смех вроде бы и от этого становиться грустно. От молчания становиться так досадно.       — Я… Извините, что так получилось, — можно было бы добавить слова и по сильнее, более правильные, но Тсуна только говорит это, не собираясь сильно беспокоится, что сваливает — особо это не волновало, только обидно было немного, ведь он не сделал ничего, абсолютно ничего плохого.       Рёхей поступил правильно, он бы сам себя выгнал — он причинил боль Такеши, отвлёк его, выкинул из проёма, швырнул с четвёртого этажа. Он бы считай убил Такеши, не будь у него лекарства. Он минимум заставил испытать ужас, ощутить неописуемую боль!       Зачем беспокоиться, что он уезжает, ведь за Аллерон он продолжит следить, устроит проверку Хибари и Бовино и, потом, вернётся в Аллерон, к Такеши вернётся. Беспокойства не нужны, ведь он всё равно скоро умрёт.       — Вы где? — где он? Судя по траве, большим деревьям, таракашкам и всяким другим вещям — он в лесу, — в лесу?       Уточнение звучит непонимающе и Тсуна дёргается, приподнимаясь, сильнее сжимая гаджет, присаживаясь на колени, чувствуя, как опускаются плечи — Хаято спрашивает какого чёрта он забыл спустя час около их дома, когда ему сказали проваливать, а не «в лесу». В смысле это правильная расшифровка «в лесу».       — Я… я шёл по дороге, потом споткнулся, упал в овраг, услышал жужжание и перепутал жужжание с журчание воды, потом вспомнил, что здесь не далеко река течёт подошёл к ней, попил воды и возвращался к дороге, когда почувствовал ваш звонок, — оправдание проговаривается быстро и потом, когда Тсуна договаривает понимает, как тупо всё звучало — он кривиться, звонко всхлипнув, объясняется как нужно:       — Я забыл про телефон.       Вздох вместе «только вы так можете» звучит вовсе не со злостью, только как-то облегчённо и устало одновременно — Тсуна извиняется, говоря, что сейчас же вызовет такси и уедет.       — Не уходите — никуда не уходите, хорошо? Я сейчас здесь всё улажу и приеду за вами.       На заднем плане были слышны голоса, но Хаято после слов-просьбы сбросил звонок не дав послушать ещё своего голоса — хотелось голос Такеши услышать, но того пока никто не услышит. Хаято приедет за ним, Хаято его грохнет, а значит скоро он проснётся в воде или на свалки, или ещё где. Хороши бонус — не придётся бегать от Хаято по всему миру! Радость маленькая.       Радости не было, Тсуна просто сел на задницу, отряхивая грязь с лица, рукавом убирая впившиеся листочки и всякую гадость. Лучше послушать, не бегать по миру, просто один раз умереть, чтобы потом действовать свободно. Эти дураки всё равно понятия не имеют как сильно его пламя, регенерация спасшая его жизнь более сотни раз.       Телефон в карман не отправляется обратно, Тсуна моргает, игнорируя текущие слёзы, радуясь, что его линзы большие и их попытки свалить из глаз потоком чувствуются чётко, отчего он моргает и возвращает их на место. Сообщение Тсуна пишет короткое, пару слов, чтобы Шоичи не беспокоился, когда данные начнут о нём исчезать — это типа по плану.       Хаято сотрёт о нём всю информацию, скорее даже удалит записи на камерах где он мелькал, ровно как данные и всё остальное — Хаято сотрёт его с лица земли. Их знакомство должно будет исчезнуть, или, наоборот, подстроят где он мелькнул в другом месте, а потом, только исчез — короче Шоичи не нужно беспокоиться, что он пропадёт из виду. Шоичи и не беспокоится, друг отправляет только одно сообщение смысл которого сводиться, что ждал он этого ещё дней двадцать назад, и чтобы он приходил к собору Сан-Лоренцо, когда очнётся, ибо это их база и там сейчас сам Шоичи.       Шоичи лучший! — это Тсуна другу и отправляет, чувствуя, как дёргаются губы, как жжётся глаза — всё бесполезно, он бесполезен.       Хаято находит его минут так через семьдесят, может чуть меньше — Хаято находит его по музыке, которую он включил. Вероятно, до сегодня и не задумывался работает ли синалка встроенная в его телефон; Хаято сказал «никуда не уходите» и он никуда не ушёл, но Хаято не знает ни его места положения, вообще не знает в какой он стороне или что-то такое — Хаято его находит.       На работодателя Тсуна смотрит жалко, но вроде не очень, уже стёр слезы и единственно как он выглядел жалко это из-за опухшего лица (такого было бы, но лет только четырнадцать назад у него) и слипших ресниц; Хаято он встречает короткой улыбкой, как чуть приподнятые уголки губ, разгибается, приподнимаясь самому, встаёт, а следом, посмотрев в пустое лицо, возвращает взгляд гаджету, нажимая на паузу, понимая, что это всё, конец.       В глазах Хаято была и раздражимость, и решительность, Хаято улыбался чуть, но очень довольно, тот приближался к нему и это было слышно по тресканье веточек, как и видно краем глаза — Хаято его сейчас убьёт — это конец.       По ране давят, давят на позвоночник, ровно, как и давят на затылок, хватают за волосы приподнимают голову — Хаято его целует.       Слёзы Тсуна смаргивает, чувствуя, как удивление заменяет боль, чувствуя, как губу прикусывают, как Хаято врывается языком в его рот: Хаято его целует. К Хаято Тсуна прижимается, почти приподнимается на носках, отвечая на поцелуй, сжимая верхнюю одежду возлюбленного уже понимая, что происходит — а как это не понять, если с Хаято они уже месяц друг с другом заигрывают? Хаято никогда не трахал Натсу, а он копия Натсу, так похож на чужого Босса, что трахнуть его это всё равно что трахнуть настоящего Натсу.       Хаято сделал шаги вперёд, и он отступает, отвечая на поцелуи, на сжатие волос и сжимание спины ответным сжатие одежды на груди, а потом ещё и прикосновением своих прохладных ладоней к горячему телу партнёра.       Удар о дерево неожиданный и выбивает воздух, заставляет охнуть, пройтись ногтями по животу и бокам возлюбленного. На опоре Хаято его оставляет, становя ногу между его ног, прижимаясь к нему, делая трение между его паховой областью и бедром, Хаято опускает руку к шее, наклоняя голову и облизывая и губы, и щёку. Руки Хаято спускаются к поясу, Хаято начинает копошиться с ремнём и пуговицами, Хаято снимает с него штаны и разворачивает, дёргая за пояс на себя, заставляя выпятить задницу в сторону друга.       Стыдно стало сразу, но он неловко схватил деревце, расставляя ноги и прикусывая губу, упираясь лбом в кору, что затесалась в волосах игнорируя это правильное чувство.       Хаято слышно плюнул, Хаято вставил в него пальцы, заставляя сильнее сгорбиться и тихо вскрикнуть, загоняя под ногти грязь. Хаято он успел только расстегнуть ремень, не успел расстегнуть пуговицы и ширинку, пусть и успел немного потрогать тело и немного насладить властными движениями языка, что теперь касался шеи, почти уха.       — Смазки нет, так что будет больно, — предупреждение звучит тихо и чувственно, вместе с движением внутри, что точно не доставляли удовольствие, раздвигая и дёргаясь внутри. Член встал, Тсуна знал это, чувствовал боль от растяжения, как и что ноготь чуть поцарапал у входа, как задел анус, а потом только палец с большей болью проник внутрь.       — Я-я… я быстро заживаю, никакая боль мне не почём, — хвастаться было не в тему, но он вновь дёргается, чувствуя, как голос теперь не тихий и спокойный, как вздохи, рвущие из груди, стали слышнее и немного напоминают стоны. Живот болел, это неприятно-восхитительное чувство вновь появилось внутри, а брюки остановили падение на коленях, не давая нормально позволить себя взять.       Хаято усмехнулся — это было слышно по его слабой, но явной, насмешке. Хаято вынуждает вскрикнуть вновь, когда игнорирует сопротивление стенок, громкое дыхание и дёрганья засунув четвёртый палец. Хаято ставит ладонь внутри поперёк, вызывая ещё слёзы и Хаято двигает рукой туда и назад, а потом со звуком вытаскивает, принося наслаждения от этого движения назад. Хаято дёргает его за бок, сжимает за бок и дёргает на себя, чуточку приподнимая, вставляя член.       Другая ладонь мужчины ощущалась, когда партнёр вставлял в него, когда отстранялся и когда Хаято заставил вновь вскрикнуть, почти обнять древо. Прижаться к нему лицом, вздыхая запах древесины и леса.       Образовавшиеся слёзы Тсуна морганием заставляет исчезнуть, прикусывая почти половиной верхнего рядя зубов нижнюю губу, чуть отстраняясь, вызывая более сильное сжатие, почти вбивания подушечек пальцев в бок и приятное чувство внутри. Хаято сжимает ещё и плечо и дышит тихо. По сравнению с его громким дыханием Хаято не слышно.       Хаято не дёргается на него, не толкается в него вновь и потому, чуть отстранившись Савада делает движение назад, вновь сжимая член, сжатием ануса, чувствуя, как орган скользит внутрь и как больно это скольжение.       — Привыкните, — подсказка произносится сипло, почти хрипло, с некой силой воли — привыкнуть, да? В манги никто не давал привыкнуть, в манги мужчин трахали без прелюдий, прелюдия были только после или минет раньше — он сам трахал без прелюдий и, его партнёрам это нравилось. Хотя на растяжку он тратил больше времени и, как «врач», понимает в сексе между мужчинами больше какого-то Гокудеры Хаято.       — Пожалуйста, трахни меня, — голос был не специально с высокой нотой, специальными были только слова, и повторная просьба войти глубже, сильнее — просьба сделать всё так как захочет Хаято.       Боли, хочется боли и грубость, чтобы хоть кто-то мог взять над ним контроль, чтобы хоть кто-то решил его проблемы, потому что сам он их решить не может — хочется, чтобы наказали за сделанное, за причинённую боль.       Хаято сказал, что он принадлежит ему, ему одному — Хаято сказал, что он будет навечно с ним и Хаято же его и трахнул.       Толчки были грубыми, заставляя дёргаться к дереву, заставляя прижиматься грудью к дереву, а задницей к паху, к члену Хаято. Стоны вырывались сами, дышал он громко, повторяя просьбу, прося сильнее, прося грубее, прося делать с ним, всё что Хаято захочет и говоря, что он принадлежит Хаято, что Хаято его хозяин. Хаято трахает его для себя, но для него это был первый раз и для него это было прекрасно.       Хаято сжимает бёдра, крепко, причиняя боль, тянет его на себя, насаживает его на себя и толкается самому вперёд, в него.       Не будь это последним и единственным сексом с Хаято, он не позволил бы к себе так грубо относиться…       Ногти пачкались, а жужжание леса заменили шлепки и стоны, Хаято приказал снять штаны и побыстрее. От штанов Тсуна избавляется движением рук вниз, опуская голову вниз, а задницу приподнимая повыше, демонстрируя себя, ногами откидывая одежду и обувь прочь       Хаято поднял его на руки, схватил его за бёдра, раздвигая ноги и прижал к дереву, из-за маленькой толщены которого Тсуна всё время склонялся то в один бок то в другой. Вскрики были не произвольными. С каждым вбиванием в дерево, с каждым приподниманием вверх и вниз спина тёрлась о дерево, раны тревожились, раскрывались и закрывались вновь — Хаято трахал жёстко. Прерывался только чтобы поправить вышедший член, который случайно вытаскивался, от чего Тсуна тихо всхлипывал и говорил, что хочет ещё, что хочет Хаято в себе ещё, что очень любит Хаято. Хаято же игнорирует его слёзы, слова, чуточку улыбаясь и громко дыша. Называет его по имени и пару раз добавил, что давно хотел его трахнуть.       Хаято вновь повернул его лицом к дереву, отпуская одну ногу, и приподнимая другую вдоль туловища, к плечу, Хаято прижимается грудью к нему и дрочил его член, который, судя по видео, он сам должен дрочить. Его партнёры обычно были достаточно удовлетворены, чтобы кончить без стимуляции, но как часто играл он со своим пламенем и как глуп потомок Джи?       Хаято сжимает крепко, до боли, делая небольшие движение вверх-вниз, Хаято не обращает внимание, что он мелкий или что он кажется подростком или то, что у него не такой-то большой член — Хаято просто ему дрочит. Продолжал его трахать, повторяя куда-то в макушку «да». Хаято, судя по вдохам, тоже было приятно, член Хаято он сжимал, старался сжаться, как было написано в книгах, а лечение Тсуна постарался сконцентрировать в заднице, отчего анус болел и гудел, заживая и растягиваясь вновь. Дрожь в теле была такой же невозможно прекрасной, как действия Хаято, как сам Хаято — Хаято только сильнее сжал член, подхватил ногу под колено, прижимая его к дереву и, наверняка, соприкасаясь дрочившей ему рукой с деревом, царапаясь. Хаято оставлял его в член в покое только когда выскакивал и из-за этого Тсуна хныкал, чувствуя слёзы и наслаждение, и желание продолжить, но член тёрся мимо, по инерции Хаято делал ещё пару толчков, которые просто скользили между ягодиц и скользил выше к ране, о которой Хаято ничего не знал.       Хаято обалденный, возлюбленный даже ничего не сказал, когда он на его руку кончил, продолжил дрочить, позволил выплеснуться полностью, Хаято трахал его и усталого, всё такого же восторженного и желающего продолжения вновь. Хаято, просто прижал руку к животу, вновь выпячивая его задницу — член Хаято гудел, а шлепки были очень громкими, скорость шлепков увеличивалась и внутри всё было непонятно больно и так приятно. Редкие действия вперёд и, движение назад, были самыми приятными, вынуждая раз за разом карябать кору и говорить, что это прекрасно, больше непонятными выкриками чем словами — слова получались не полными и больше напоминали «Хаято» и «молю». И Хаято слышал, трахал, причинял боль и трахал, кончил в него.       Не было слышно звуков дрочки, хотя и не было полной уверенности, что Хаято не дрочил себе и кончил на него, а не в него — Хаято с непонятной тяжесть проталкивался в конце, пару последних толчков, словно с сопротивлением и только потом, замерев может на секунду, а может и две, вышел.       Тишина удивила. Когда шлепки, соприкосновение тело о тело прекратилось и наступила тишина понять, причину исчезнувших уже привычных звуков получилось не сразу. Тсуна только перестал вскрикивать и стонать, переходя на тяжёлое дыхание, ощущая, как дрожит и как подсыхает пот, как прижимается футболка к спине и почувствовал тишину. Тишина была в голове, в мыслях — тишины не было. Пальцы скользят, они не держали ровно, как и не удерживается одна, приподнятая на цыпочке, нога, но завалиться не дали. Хаято прижал к себе, Хаято медленно опустил вторую ногу и Хаято же спросил всё ли хорошо.       Всё ли хорошо? Всё ли хорошо?!       — Я хочу ещё, — это было грубо, и Тсуна сам это понимает, потому чуть дёргается, теряя из голоса вызов, исправляясь:       — Я… С-спасибо, мне очень понравилось — ты прекрасен.       Вообще, конечно, можно было сказать больше комплиментов, можно сказать, как всё было больно, но восхитительно, какой Хаято сильный и какой же он властный — Хаято удивительный, Хаято самый лучший — Хаято дарит приятную боль.       Вздох звучит смешливо, Хаято фыркает, а потом, констатирует, что знал, что он мазохист. Он не мазохист и партнёру Тсуна восклицает.       — Я вас насиловал, а Вы стонали и просили ещё, Вы сказали «приятную боль» — очевидно, что Вам нравится, когда Вам причиняют боль.       Слова, которые были только в голове оказываются были не только в голове; Тсуна моргает, чувствуя, как расползается румянец, как вновь появляется желание прикрыться, чувство стыда. Хаято отстранился от него, перестал поддерживать, и он же толкнулся пальцами в анус тихо произнеся «уже?». Задницей Тсуна стоит с выпяченной, прижимаясь к дереву и дрожа от прикосновений. Плача от очередной вспышки боли в уже переставшем гудеть проходе.       — Я-я… я не люблю боль, мне, мне нравитесь Вы и мне нет особой разницы, что Вы со мной делаете — я… я люблю Вас.       Хаято исполнил мечту, Хаято дал ему Такеши, дал возможность побыть рядом с Такеши — Хаято лучший.       — Вам и Такеши нравиться, да?       Видит, Хаято всё видит. Вздрагивание не произвольно, и Тсуна выпрямляется, отстраняясь от движущих внутри пальцев, дёргается и тихо, совсем неслышно выдыхая согласное «да». Хаято видел, как он смотрел на Такеши, как краснеет от его прикосновений, присутствия и как наслаждается его вниманием. Хаято усмехался, подмигивал и ничего не делал, когда он заигрывал с Такеши без понимания друга, ни разу не отругал, даже если перетягивал на себя внимание.       Хаято видел его двойственные чувства и сейчас только подтверждает реальность.       — Я… Такеши очаровательный, трудно не пасть жертвой его обаяния.       — Вам он и после сделанного нравится? — после сделанного, да? После того, как он чуть не убил его, да?       Дёргание не произвольно, оборачивается Тсуна не торопился, чувствуя очередную боль: боль в груди, в сердце, в разуме — это он виноват, только он виноват, только он один виноват.       — Я… я не хотел, — оправдываться глупо, оправдания — это вымысел и их не нужно говорить, нужно только признать вину. Вину он и признаёт, всхлипывает, растягивая губы в улыбке, в маленькой и не произвольной презрительно улыбке, боясь развернуться, не хотя разворачиваться и встречаться с лицом смерти — Тсуна просто говорит «я сожалею», «мне очень жаль».       Пальцы резко покидают задницу, переставая причинять боль и заводить, Хаято сжимает его за плечо припечатывает к дереву, и целует. Хаято сжимает волосы и толкается в рот языком, Хаято целует губы, сжимает другой рукой за талию. Хаято отстраняется и говорит «это было испытание», Хаято говорит, что падение Такеши было испытание на его верность им, на его действия — Хаято говорит, что испытания он прошёл и что он удивительный.       — Ис-испытание? — тихий, но такой детский голос не мог принадлежать ему, но голос Хаято глубже и грубее, с нотой хриплости — этот тихий звонкий голос его голос, — я… я не причинил Такеши боль? Я не выкинул его с огромной высоты? Я-я, я не убил его?       Хаято лжёт, Хаято просто дарит спокойствие перед грядущей смертью — Хаято говорит правду.       — Отвлечение было подстроено, как и подстроено падения — идиоты хотели посмотреть, как Вы отреагируете, когда станете причиной смерти человека, придурки хотели посмотреть обвините ли Хибари или будете винить себя, — Хаято усмехается с довольной нотой, но в глазах мигает пламя. Хаято сжимает зубы и говорит «ублюдки», «козлы» и добавляет к рассказу, что он настолько крут, что даже Хибари шокировался его выходкой.       Слова совсем не усваиваются, после осознания, что произошедшее подстроено перестало осознаваться что именно говорит Хаято. Слова проходили мимо, слышимые, но без понятия содержимого в сказанном — испытание? Такеши его обманул? Такеши обманул его в Америке, Такеши обманул его сейчас, снова обманул его, и он снова повёлся — интуиция не предупредила его обмане, о лжи — она снова ничего не сказала, потому что не сочла эту информацию как не полезной, так и не способной причинить вред.       Вздыхает Тсуна тихо, с болью, чувствуя, как слёзы вновь текут и текут, а спина горит, и тошнота появляется. Глаза он закрывает, всхлипывает, чувствуя, как дрожат плечи, как дрожит тело и как отвратно звучит дыхание. Сердце билось как-то через-чур быстро, а перед глазами плыло, слышно было только стук сердца и собственное хриплое и жалкое дыхание — почему? Почему Такеши вновь его обманул?       Всё подстроено, абсолютна вся сцена подстроена и это он знает это, стоило спросить и знание этого пришло в голову — если бы не Хаято он не догадался спросить, если бы не Хаято он бы убил себя просто так, убил бы себя намного раньше, чем претворил в жизнь все планы. Раньше, чем сделал бы Такеши счастливым!       — Я-я… я думал, думал, что убил его… — он знал, что не убил, знал, что вылечил, но пару мгновений, действительно думал, что убил. Он действительно думал, что убил Такеши также как когда-то убил Тсуёши — чужими руками.       Хаято касается лица, гладит ладонью щёку и говорит, что он же влил в Такеши «красную жидкость» и что Такеши просто не мог умереть, не с Капсулой жизни в его теле. Хаято говорит «прости, что пришлось пережить это», и что такое больше не повторится — разумеется не повторится, Хаято не выгодно, чтобы такое повторялось. Такеши он спас только потому что любит его. За другим он может быть и прыгнул, но навряд ли, он не прошёл бы испытание, если бы это был кто-то другой, если бы из-за него мог умереть кто-то другой. Хаято бы он помог, за Хаято он бы прыгнул, но и всё, из Аллерон только эти двое были важны и Хаято это понимает и по его не сопротивляемости. Потому, что он начал гладить его тело, потому что он говорит «спасибо» и «пожалуйста, ещё».       Хаято не знал об испытании, Хаято бы предупредил, Хаято в ярости не на него, на остальных, потому что Аллерон сами чуть не выгнали Босса которого ждали, которого хотели вернуть и который ничего не сделал. Он не Натсу, но даже он не тронул Такеши, он не причинил Такеши вред, он помог другу — Такеши всё подстроил.       Хаято не хотел, это было видно по его сердитому взгляду и по его повторному перепечатыванию к стволу, Хаято говорит, что хватит, что не собирается его трахать больше.       На колени Тсуна отпускается мигом, члена Хаято он касается в какие-то секунды, беря полу вставший орган в руки, облизывая — за плечи отдёргивают, Хаято злится и Хаято приказал остановиться.       — Я-я… пожалуйста, Господин, можно ещё раз, ещё хотя бы раз? — Хаято хотел трахнуть его под впечатлением, под эмоцией и из-за злости — его жалкий образ, его слёзы и его жалкие просьбы не склонят чашу весов в его сторону.       Хаято поджимает губы и Хаято говорит приподняться, выпятить задницу и не дёргаться. Он и не дёргался, только говорит благодарность, стонет от движений пальцев, а следом и члена внутри. Хаято берёт его мягок, входил не резко, шипит и входит неторопливо, сжимая бока и бёдра, контролируя движения, не позволяя самому насаживаться, сделать процесс болезненней.       К дереву Тсуна прижимался плечом, коробясь щекой и шеей о кору, дроча себе быстро и всхлипывая от неудовлетворения. Хаято сжимал не так, сильнее и двигался резче, и его ладонь была грубее, дарила удовлетворение — Хаято вбивался с силой и дрочил ему в такт, а не так как делает он сам себе.       На просьбы возлюбленный не реагировал, он даже не реагировал на мольбы и «Господин!», Хаято начал вбиваться только спустя десяток минут, Хаято только последние пару минут двигался резко, вбивая в дерево, Хаято только под конец схватил его член, сжимая и его руку, и член, двигая его же ладонью. Хаято приподнял ногу вновь, сжимая бедро, толкаясь и толкаясь. Хаято стонал тихо и придерживал его от резкого движения в бок, от скольжения плечом мимо дерева и нескольких косых и кривых заваливаний вперёд, Хаято сказал, что если он хочет ещё, то только дома, когда они окажутся дома.       Хаято смотрит угрюмо, довольно, с нотой «наконец» и «да!», но угрюмо, Хаято просто вытер ладони о платок, который достал из его карманов, потом им же возлюбленный вытер свой член и коснулся его задницу, заставляя дёрнуться, пискнуть, свалиться, отскакивая прочь.       — Я Вас уже трахнул, чего Вы стесняетесь?       Моргает Тсуна быстро, а потом дёргает головой, медленно поднимаясь и протягивая руку, прося отвернуться. Хаято его трахал и трахал, когда был возбуждён, смотрел на него глазами желания, а не взглядом, что смотрит сейчас — обычным. Стирать грязь, сперму, слюну и кое-что ещё с другого человека это не возбуждает — Хаято не должен делать такие вещи, вообще ни с кем, а не только не с ним.       Хаято приподнимает бровь, у собеседника дёргается уголок губ, и тот отворачивается, бросив ему платок, сказав, что не смотрит. Хаято милый.       Смущение, краска румянца обжигала, но Тсуна её игнорировал, приводя себя в порядок, одеваясь и довольно изгибая губы, обуваясь, отряхивая сперва одежду, а потом ещё и волосы.       Платок прячется в иллюзорное пространство в рукав, в левую руку, ибо в левой руке, что не нужно и что нужно выкинуть. Из правой, лёгким дёрганьем достаётся чистый платок и этим платком Тсуна приводит лицо в порядок, позднее говоря, что он закончил, сперва хмуро и немного обиженно смотря на возлюбленного. Хаято не подглядывал и не смеялся, а потому злость и обида исчезли в мгновение — ему Тсуна протянул другой платок. Говоря, что, если нужно, то этот чистый.       Хаято его только целует, в уголок губ и говорит, что ему было приятно находиться внутри него.       — Я-я… эм, я… я… с-спасибо, — хотелось сказать схожее, уточнить, что Хаято невероятен, что он такой властный, такой мягкий, уверенный, спокойный — Хаято очаровательный и Хаято трахнул его без каких-либо стеснений, только потому что захотел и это было восхитительно, — восхитительно, восхитительно…       Губы изгибаются сильнее, улыбку Тсуна скрывает, опускает голову, начиная тереть рукавом щеку, приходя из-за этого движения в раздражение — рукав был мокр, как и с другой стороны, как и на другой руке. От слёз что он вытирал был мокр. Грудь была мокрая, а одежда ещё теперь и грязная и моментами рваная — пиджак точно стёрся, а брюки только испачкались.       — Такой только в мусорку, — стёртость была отчётлива, и огромна. Кровь было легко отмыть, а вот стёртость нет, пиджак уничтожен.       Одежду Тсуна встряхивает, одевая обратно, поворачиваясь к Хаято и спрашивая, что дальше делать-то они будут. Сасагава сказал ему свалить, испытание он прошёл и Хаято, наверное, послал Сасагаву и притащит его обратно домой, но это всё? Что ему делать, должен ли он строить себя обиженным, должен ли он вообще возвращаться?       — Я убью этих идиотов, — слова непонятно к чему относятся, а потом выражение становиться словно несчастным, появляется тревожная морщинка у бровей — Хаято спрашивает насколько плохи его раны. Вопрос видно взятый потому что работодатель обратил внимание на пятна крови на рубашке, а рубашка белая и, наверное, Хаято интересуется, как долго ему потребуется вылечиться на этот раз.       — День, я буду цел завтра утром, — улыбается он ярко, игнорируя гудения тела, желание почесать спину и слова внутреннего голоса, говорящего снять цепь и позволить вылечить хоть переломанный позвоночник. На просьбы шестого чувства, на просьбы чутья сказать Хаято что они не дееспособны Тсуна неуверенно отводит взгляд, сжимая руки, просит прощение. — Я… я не смог с ориентироваться и упал на спину… боюсь я не смогу пошевелиться пару минут, когда Феникс упадёт.       Двигаться было не сложно, он вовсе недееспособен, привык ходить с огромными ранами, часто падает — сдвинуться, когда Феникс упадёт и вернёт боль будет невозможно. Столько силы воли у него нет, нет таких способностей, чтобы пережить всплеск всей блокированной боли. Минут двадцать он точно не сможет двигаться, не захочет.       Хаято не отвечает, ничего не говорит, только удивлённо и как-то что ли горько смотрит, ему Тсуна слабо улыбается и говорит, что паниковал — если был бы кто-то другой, если бы это не был Такеши и решил он всё-таки спасти, то приземлились бы они с ранами для него и для другого человека. С мелкими ранами и для него, и для другого человека — Такеши нельзя было позволить причинить хоть какую-то боль.       Шелушение листвы и его слова разбавляются кратким звуком сообщения, и словами сожалениями и обещанием, что о нём позаботятся. Савада усмехается и говорит, что был бы признателен если бы Хаято помог ему с бинтами на спине, потому что без них будет очень неудобно — Хаято соглашается, неуверенно говоря, что тогда они возвращаются. Слова звучат как-то вопросительно, и он улыбается, кивает и говорит, что понятия не имеет где они. Хаято моргает, махает рукой в сторону и ведёт.       Учитель спрашивает нужна ли помощь и учителю он говорит, что нет, просто небольшое волнение, но за беспокойство он благодарен. Учитель не говорит о ситуации, которой он сообщил Шоичи, учитель, должно быть, вновь почувствовал его неуверенность и его проявляющее отчаяние — учитель говорит, что верит него и это воодушевляет. Шоичи Тсуна тоже отправляет сообщение, говоря, что отбой, что это было испытание. Шоичи поймёт, что под этими словами он имеет ввиду, потому на пришедшее сообщение, он не достаёт телефон неуверенно идя за Хаято, смотря на чужую спину, на окружение.       Лес был небольшим, в Италии более скалистая местность чем лестная, потому лес был неровный, моментами то поднимаясь, то опускаясь, небольшие колыхания. В лесу было тихо. Тишина не такая-то и тихая, в лесу шелестели листья и скрипели деревья, а на звук чего-то ломающего он вообще отскочил, спотыкаясь и врезаясь в спину возлюбленного. Хаято посмотрел не впечатлённый его неуклюжестью.       — Ничего не бойтесь. Ничего не бойтесь пока я рядом, — Хаято только сказал эти слова. Не послал и не ударил, только сказал эти слова вместе с обещанием, что он его защитит — Хаято взял его за ладонь как ребёнка.       Вздыхает Тсуна в глубине, в реальности, сжимая ладонь в ответ, стараясь поспеть за длинными и уверенными шагами Хаято, радостный что возлюбленный не настаивал сильно и позволил идти самостоятельно. Хаято оглядывался, часто оглядывался, даже когда стал держать его за руку, словно сомневаясь, что он ещё идёт, вероятнее думая, не сдох ли он там. Он не сдыхал, потому и смотрел в ответ спокойно, показательно, в глубине угрюмо и просил перестать сверлить его взглядами, а то очень неудобно и пугает ещё. Хаято даже дверь перед ним открыл и дождался пока он залезет, чтобы закрыть — он что, выглядит настолько беспомощно?       — Я не хочу, чтобы Вы сбежали, — сбежал?       Голову Тсуна отклоняет, недоумённо моргая, но Хаято ничего не добавляет на эту тему, только говорит, что сожалеет.       Вариантов было много, но вариант, что Хаято сожалеет, что его трахнул отбивается тем, что Хаято там весь процесс контролировал и его он никак не заставлял. Хаято сожалеет о действиях других, о том, что сказал Сасагава? Нет, разумеется нет. Хаято беспокоится, что он уйдёт потому что его, обидели и обманули, а здесь его, в Аллерон, ничего не держит.       Вздох не произвольным, Тсуна только поджимает губу, отворачиваясь, чуть сгибаясь, стараясь увеличить расстояние между сидением и спиной, спрашивая, что ему делать.       — Я не думаю, что общаться с Сасагавой правильная мысль, — я не хочу с ним общаться, вот какая была настоящая мысль, но раз продолжается игра, то плевать, то он не имеет право жаловаться, — должен ли я сердиться на Такеши? И на Хибари, да, на Хибари-сана, он же тоже во всём участвовал…       Как он должен себя вести? Что должен говорить?       — Если Вы не хотите с ними общаться — не общайтесь. Вы мой любовник, теперь Вы мой любовник и они не посмеют поднять на вас руку или прогнать — Вы принадлежите мне, а не им, Вы мой, а не их.       Только не говорите… только не говорите, что Хаято его трахнул, чтобы утвердить его статус «любовника», чтобы, несмотря на исчезнувший титул «Босса» он мог остаться в поместье?       — Я… может мне лучше уехать, Хаято? — зачем здесь находиться? Ему больше не зачем, вернее теперь не так-то и важно, собственное нахождение здесь, — я… я не вижу смысла пребывания в твоей семье.       Он ведь прибыл чтобы заботиться о всех, чтобы быть Боссом, чтобы заменить Натсу — Сасагава сказал ему проваливать, и, что лучше бы он никогда не приезжал и пусть Такеши замутил испытание вместе с Хибари, но, Сасагава всё равно сказал эти слова, даже если не знал правду. Этому идиоту он одному сказал какое лекарство применил для лечения Такеши… И это, между прочем, сказал ему Хаято, что значит о его словах поделились. А Сасагава вообще совместно план строил или того просто позвали?       Хибари помог Такеши в его непонятном плане и это было плюсом к Хибари.       — А как же Ваш стимул остаться? Стимула больше нет?       Про стимул он сказал в начале, но говорил то про Такеши, но, как он и думал, Хаято принял те слова на свой счёт. Он сам говорил так, намекал на Хаято, пряча истину, а сейчас — сейчас, как и тогда, с Такеши хочется остаться. С Хаято хочется остаться. Он многое готов отдать, чтобы ещё немного пообщаться, провести время рядом!       Хаято говорит, что тогда всё решено и Тсуна приподнимает голову, моргает и неуверенно уточняет, что именно решено.       Хаято усмехается.       — Раз Вы хотите остаться, то оставайтесь, — лицо мигом вспыхнуло, Тсуна даже втянул воздух, почти подавившись, понимая, что Хаято услышал, его мысли, точно последние.       — Я! Я ничего такого не имел ввиду! Это просто, просто остаться — вот! Просто иметь возможность видеться и всё, только это и ничего больше!       Несогласие быстро, но отрицание реальности бесполезно, слышится это по «разумеется, Вы хотите остаться просто так» и по усмешки что не погасла, а стала только довольнее. Довольная усмешка? Голову он чуть склоняет, не понимая почему так Хаято спокоен и только, услышав ответ, краткая мысль которого заключалась в «а почему меня должно беспокоиться, что Вы хотите остаться со мной?» понимание пришло. Хаято услышал только о себе, Хаято не понял ради кого, в большей степени, он хочет остаться здесь. Хаято любит Натсу, а он копия Натсу и, когда Натсу вернётся, его копия будет с Хаято, потому что он будет с Хаято. Взаимное использование, взаимное желание — отлично.       Отворачивается Тсуна довольный, тоже усмехаясь и немного неуверенно теребя щёку — с Такеши он ни за что не мог быть, но быть с Хаято? Отлично, идеально — Хаято он тоже нравился и Хаято его хочет, можно сказать что Хаято его хочет.       От остановки Тсуна неуверенно прижимается к двери, ограждая себя от соприкосновения к спинке сидения. Дверь он открывает сам, но от Хаято не отходит, нерешительно говоря, что одного Хаято его не оставит, куда бы там ему не нужно было.       Хаято вообще-то должен быть не дома. Правая рука его копии вообще-то не может быть дома, ибо был слишком далеко и, получается, переместился с помощью иллюзиониста. Может даже Мукуро.       Хаято, в ответ на его слова, только дёргает губами и больше ничего, только идёт вперёд, а он уже за ним — по пути никого они не встречают, из совета Натсу не встречают и это было замечательно.       Рана жглась, энергии чтобы образовать участок кожи не хватало, пламя работало не вовсю мощь, а витаминов в теле из-за пребывания в Аллерон, из-за частого избиение Хибари его начало не хватать. В душе Тсуна пьёт их, запивая водой, стекающей по телу, которая текла в душе — пить хотелось, всё ещё сильно, даже в туалет не хотелось, как пить.       Полотенце Тсуна с головы снимает, игнорируя взгляд, доставая из шкафа бельё, одевая его и только отнеся одно и другое полотенце в ванну, повесив их на крючок в очередной бессмысленной надежды высохнуть, подходит к возлюбленному, присаживаясь на постель, поворачиваясь спиной. Хаято снял пиджак, Хаято расстегнул верхние пуговицы и закатал рукава, уже приготовил и бинт, и мази, и какие-то другие медикаменты. Можно было сказать, что обрабатывать рану не нужно, что его ничто не способно убить, но Тсуна молчит, чуть дёргаясь телом, тихо шипя, сжимая одело, на котором сидел. Рану жгло, принося боль до самых кончиков пальцев, боль была невыносима, а Хаято сказал лечь, потому что так будет удобнее. Ему вот было удобнее так только ныть в подушку, а Хаято сел сбоку, поливая бесцветной жидкостью и стирая влагу ватой и какими-то мягкими тряпками.       — Как Вы можете это терпеть? — вопрос интерес, для Хаято думающего что он обычный и не знающий о нём ничего вопрос должно быть очень любопытен.       По сравнению что я испытывал — это пустяки, — вот что хотелось сказать и вот что он не говорит, не громко отвечая, что просто терпит.       Кожа на пояснице и почти до середины спины была счёсана, а где осталась была покрыт внутренними красными чёткими точками, словно внутренними кровотечениями. Сверху, где шея и ниже была такая же проблема, как и у поясницы, но меньше по объёму. Кожа не просто отсутствовала, виднелись красные распухшие нити мяса, что только на кончиках отмерли и превратили рану в серо-красное поле травы. Нити крови мелькали по низу и были видны, кровь не текла и Хаято он сказал, что его раны, приводящиеся к кровопотере его тело, заживает самое быстро, Хаято он сказал, что он аномален, но безопасен. Хаято взглянул как-то мрачно и настороженно, Хаято уточнил не пришелец ли он случаем?       Не пришелец, — тогда ответил он и, распахнув руки ярко улыбнувшись, сказал, что он бессмертный просто. Хаято моргнул и сказал жаль, потому что будь он пришелец его любили бы сильнее. Слова вызвали румянец, и он свалил, пошёл в душ мыться, уже ранее отказавшись от помощи.       — Тсуна, то что я сказал…! — стука не было, дверь просто распахнули, её просто открыли и громко проговорили его имя и что-то насчёт сказанного, определённо не закончив мысль.       Голову Тсуна отворачивает в бок, моргая, смаргивая слёзы и только потом замечая удивлённо-непонимающее выражение лица, после осознания кто это обращает внимание на лицо и смотрит на эмоции что была на лице Сасагавы. Похоже Хаято и правда поругался со своим другом, действительно поговорил, уладил всё — что Хаято сказал остальным?       Хаято гений, он наверняка сказал, что-то реалистичное, а, скорее всего, просто, что все идиоты. Хаято ругался и сказал, что он прошёл испытание. Его не за что было ругать, говорить, что лучше бы он сюда не приезжал.       — Чего замер? — Сасагава действительно останавливается в дверях, тот смотрит хмуро, потеряв начальную яркость и тревожность, что потом заменило удивление. Сасагава уже видел его обнажённым не раз и беспокоиться о внешнем виде не было смысла, Тсуна и не беспокоится, только немного поджимает губы видя, как мужчина сдвигается в сторону постели, на которой он развалился.       Хаято продолжает:       — Ты же хотел извиниться — извинился, ублюдок? Извиняйся!       Проговариваемые слова были едки и гневны, Хаято был в гневе, воздух затрещал, вернее затрещало пламя, что мелькнуло на кольцах — Хаято был зол и появление пламени это подтверждало. Ладно он, человек, который совершенно безразличен Хаято, но ведь окажись здесь настоящий Натсу ребята бы поступили также, они, считай, поступили так с настоящим Натсу. Они же не знают о подмене — да что таково что ему сказали валить прочь? Обиднее был удар в скулу, чем посыл. Сасагава же ни в чём не виновен, тот поступил правильно.       Пламя Солнце зажигается на кольце, а потом на руках, пламя сверкает ослепительно жёлтым цветом и Тсуна вздрагивает. Он приподнимается на коленях, разворачиваясь и отодвигаясь. Спина гудит, а Хаято с Сасагавой смотрят, но плевать.       Носители Солнца самые опасные люди на Земле их пламя может причинить огромную боль и испытывать вновь этого не хочется.       — Вы видите? — вижу — вижу, что? — Вы видите пламя на руках Рёхея?       Уточнения даёт понимание, но понимание глупое, на него плевать, как и на интерес Хаято. Тсуна тянет улыбку в намёке на презрение, чуть сужая глаза.       — Я не хочу, чтобы Сасагава ко мне подходил, — руку Тсуна поднимает, указывая ладонью на подошедшего к постели мужчину, сообщая истину:       — Он опасен.       Пламя Солнце, никакое пламя не может в него проникнуть, никакое кроме пламени Солнце. Это пламя, единственное пламя которое на него влияет, это пламя единственное которое не отталкивается.       Хаято хмуриться, смотрит как-то через чур внимательно и точно непонимающе, и Тсуна опускает руку, смотря на возлюбленного, прося:       — Не дай меня коснуться, пока Рёхей в таком состоянии, — если пламя проникнет под кожу, если он снова начнёт сходить с ума — он убьёт Хибари, отомстит за то, что тот причинил боль Такеши, даже если Такеши сам попросил себя выбросить.       Хаято зажигает пламя, пламя Солнце, протягивая руку к нему, касаясь тела.       — Что Вы чувствуете?       Что он чувствует? Пламя отскакивает, пламя не касается руки, пламя растворяется в пространстве, пламя колышется и исчезает — пламя поглощается и Хаято этого не знает, не чувствует, думая, что оно просто растворяется, как обычно. Всё пламя, которое активируется в пределах десяти метров поглощается и именно поэтому он чувствует малейшие колебание пламени. Он почти ничего не чувствует от пламени Хаято.       — Ты не опасен — Рёхей опасен, — Сасагава самый опасный в Аллерон и убить его захотелось с момента, как узналось, что он носитель пламени Солнца.       — Может он коснуться Вас на секунду? — эксперимент? Эксперимент.       Губы Тсуна поджимает, бросая яростные взгляды — он не Натсу и что творит Хаято непонятно. Хаято хочет узнать, как на него влиять? Хаято гений он наверняка давно придумал что сказать, Хаято точно не понимал почему его пламя не подействовало, а от Рёхея, тем же вечером, он сходил с ума.       — Давай, — улыбка мягкая, она полна доброты и счастья; к Рёхею Тсуна подвигаться уверенно, протягивая руку — врач смотрит непонимающе, а пламя уже погасло. Сасагава смотрит на Хаято и тот говорит повернуться, чтобы Рёхей мог вылечить его — это было не сложно сделать, но…       Боль невыносима — внутренний голос, конечно, говорил, что он идиот, но, чтобы настолько больно? Как давно он не чувствовал это отвратительное чувство? Собственное пламя отступает, прячется как тогда, отрицая связь что навязывают ему и похоже на этот раз восстановление займёт большее количество времени. Если он вообще восстановится. Возможно Деймон был прав.       ___       Кровь выкашливалась, жидкость рвалась наружу и её Тсуна кашлял, дрожа и отползая, прося, оставить его в покое, не трогать, не причинять боль. Узы он разорвал, но даже без этих уз его тело вновь покалеченное и как же это больно.       Тело упирается в какую-то мебель, Тсуна всхлипывает, кривиться и сжимается, прижимается боком к этому нечто, подтягивая ноги к туловищу, сжимаясь. Когда мольбы помогали? Никогда.       Крик пугает, и он дёргается сильнее врезая в преграду, поднимая голову, а потом затыкая себе рот, не позволяя вновь выглядеть жалко, просить о милости, что хотелось сделать. Пальцы поднимались вверх-вниз, ладони не скрывали рвущие наружу рыдания, слёзы лились ручьём и приходилось часто моргать, чтобы скрыть настоящий цвет глаз, чтобы не дать линзам выпасть — какие линзы здесь?       Прикосновение пугают, и Савада вновь дёргается, прикрывает глаза, готовясь хотя бы морально — боль не причиняют, даже отдёргивают руку и этим заставляют улыбнуться. Это не ублюдки, не твари — это Джотто.       — Прости, я опять сказал какую-то глупость, — слова на самом деле не получается выговорить, сказанное больше напоминало кусочки от слов, рыдания и слышно было неразборчиво — если бы не знал, что говорил, вероятнее даже не знал, что произнёс.       Джотто что-то говорил, слышал он голос, что не доходил до него, что-то пытался добиться от него, и Тсуна решительно втянул воздух, стирая резким движением слёзы, стирая ладонями слёзы, говоря себе «хватит».       — А вот и не больно! — это он восклицает с яркой улыбкой, протягивая руки, спуская на колени и, наткнувшись на ткань, тянет мужчину на себя, обнимая, запрещая себе ныть, стараясь подавить непроизвольное дёргание, страх.       Его уже оставили в покое, уже бросили и это было хорошо — Джотто пришёл и это было хорошо. На некоторое время он в полной безопасности.       ___       Первым пришла боль. Понять причину пробуждения получилось сразу, но первым пришла боль и это заставило промедлить, не показать своё пробуждение, оценить обстановку. Ран не было, только поломанные кости и стёртая кожа, огнестрельных ран не было и это говорило об одном — он дома.       Приподнимает руки Тсуна с трудом, но не из-за боли в теле, а скорее от тряски, что обеспечивали руки, удерживающие за плечи. Тряска прекращается стоит голосу рядом сказать, что Тсуна открыл глаза и тряска перестала сотрясать тело. «Тсуна» — это он да? О нём говорят? Видение, картинка перед глазами была как-то расплывчата, но, стоило пару раз моргнуть, и картинка стала чёткой.       — Рё-Рёхей? — голова склоняется на пару градусов в бок, и он улыбается, настолько насколько может улыбаться врачу при боли в теле и вспыхнувших воспоминаний, оставшихся в тени. Лёгким дёрганием губ улыбается, следом прося прощение за то, что уснул, когда они разговаривали — какого чёрта произошло? Сасагава сжимал за плечи и смотрел с каким-то непонятным ошеломление.       — Уснул? — слово звучит больше, чем просто удивление и Савада неуверенно поджимает губы, уточняя:       — А я не уснул?       Сасагаве бы он не позволил себя вырубить, в прочем, как и всем в Аллерон, кроме Такеши и Хаято — он точно уснул.       Движение сбоку привлекают внимание, Хаято говорит «блять» и Хаято спрашивает где он хранит своё лекарство, тот спрашивает, и тот же двигается назад, а позади была стена, а сбоку постель — позади был шкаф. В прикроватной тумбочке он хранил только подарки Хаято и разные безделушки в дали.       Лекарство, да? Лекарство у него только одно, о котором он сказал Хаято и, плюс нахождение Сасагавы здесь и его рана — рана от «самоубийства» Такеши, от своей жалкости — Хаято спрашивает где он хранит Ярость?       Рукой Тсуна дёргает, игнорируя очередное обездвиживание от не умеющего контролировать силы боксёра, открывая бутылёк и доставая маленькую красно-янтарную таблетку, бросая себе её в рот, рассасывая.       Что Сасагава делает в комнате, он же с Хаято только был?       — Вирус нейтрализован! — это Тсуна восклицает довольно, жмурясь от приятной горечи — пламя Солнца потеряло опасность и теперь оно будет поглощено, как и другие пламени. След производителя размылся из-за вмешательства пламени брата, лечение ускорилось и чутьё сказало, что он идиот, что лучше бы ему выпить ещё витаминов и попить ещё воды. Чутьё хочется послушаться, но…       — Можешь, пожалуйста, не сжимать с такой силой мне плечи? Я уже даже кончиков пальцев не чувствую.       Обездвиживание не волновало, только убирало чувствительно и это раздражало.       Рукой Тсуна дёргает вновь, игнорируя непонятный взгляд, отправляя обратно таблетки и доставая себе другой бутылёк, уже восьмой бутылёк с витаминами который кончиться. Шоичи бы нужно позвонить и попросить ещё лекарств, Шоичи как раз должен передать скоро ещё одну партию «Ярости» вот пусть и витаминов передаст, а то, две упаковки остались и эти бутыльки, по словам чутья, исчезнут в мгновение.       Врач отпускает плечи, продолжая держать руки рядом, то есть на плечах, но уже словно просто касаясь. В смысле в сравнение с предыдущим сжатием, просто касаясь, а не придерживая как являлось в действительности. Сасагава просто замер и смотрел на него — перенастройка походу. Тсуна в глубине вздыхает, в реальности моргает, краем видя, как Хаято присаживается рядом с боксёром где сидел до того, как вскочил, спрашивая всё ли с ним хорошо и спрашивая, что это за лекарства. Уж лучше бы Хаято спросил откуда лекарство он достаёт, чтобы эффектно можно было воскликнуть: «магия»!       — Это витамины, — упаковку Тсуна приподнимает, демонстрируя наклейку, а, следом, ссыпает себе горсть в руку и приподнимает голову вверх, стараясь накопить слюну и проглотить. Таблетки проглатываются с трудом, вызывая жжение в глазах и кривляние лица, что привычно было подавленно, ровно, как и отвращение — «Ярость» уже распространилась по телу и потеряла вкус пламени, а вот витамины были горькие и не рассасывались. Витамины были отвратные, но их нужно было пить.       На руке, стоило её отпустить, была замечена кровь, почувствовалась по холоду и походу у Сасагавы не перенастройка, а непонимание как он может кашлять кровью (ибо такое с ним случается и это походу произошло, раз кровь на руках), а потом он продолжает безмятежно вести себя. Кровь Савада стирает, сперва с рук, потом с лица, испытывая желание достать зеркальце и посмотреть оставил ли он разводов, но внимание чувствовалось очень сильно, а насмешку слушать из-за пользования зеркальцем, как какая-то девушка не хотелось. Тсуна отводит взгляд от врача, кто создал своими руками вроде коридора, позволяющего смотреть только на него. Прижимает платок ко рту и отводит взгляд — на непонимание на лице Хаято приходиться сказать, что он дохлый и ему нужны витамины в большом количестве.       Улыбка маленькая, взгляд на боксёра не бросается даже мимолётный — тот не двигался и это было понятно краем глаза — Тсуна закрывает бутылёк, стерев ладонями капли слёз наткнувшись на них вытирая нижнюю часть лица и бросив бутылёк внутрь тела, дёрганьем руки.       — Можешь, — в горле словно стояла преграда, тихо прозвучал голос и Тсуна кашлянул, повторяясь:       — Можешь мне перебинтовать спину? Феникс только пару часов продержится, а мне трудно будет двигаться без него и бинта, да и, если вы не возражаете, я хотел бы поспать.       Что здесь забыл Сасагава не волновало, тот за Такеши, и тот часто мелькает в пределах видимости — теперь, когда появилась уверенность как Сасагава относится к Такеши находиться рядом было нормально. Дурак теперь потерял статус «врага» перейдя в разряд «нейтральный, но свой». Сасагава не друг, но он важен Такеши и Такеши важен ему потому Сасагава теперь хороший, для него, а не для его друга, вероятно придумавшего сотню способов оказания помощи этому глупому мужчине.       К замершему врачу Тсуна бы пододвинулся и спросил, что не так, но они и так соприкасались коленями, а потому просто спросил «почему тот смотрит так удивлённо» и «может ли он сделать что-то чтобы помочь ему» — Сасагава перестаёт смотреть в пустоту, его зрачок становиться меньше, переставая скрывать цвет глаз. Сасагава опускает руки и говорит «прости».       — Я… я не умею сдерживать силу, я не знал, что причиняю боль, — слова были бы шатающими произноси он их с той виной, которой произносил Сасагава; врач смотрит с тем же потрясением как ранее и этим тот вызывает улыбку, что было, конечно, не хорошо.       Причинил боль, ему?       — Ты слишком хороший, чтобы причинять мне вред, — улыбается он конечно насмешливо, но это только внутри, как и внутри говорит, что Сасагава не смог бы причинить ему боль, если бы он этого не позволил — извиняется за сжатие плеч?       Сколько раз так делал, честно, мог бы и заметить, что невероятно силён, — это Тсуна тоже не говорит, только думает, говоря, что ничего страшного, ведь друг не знал.       Сасагава ударил потому что думал, что он причинил вред Такеши, Сасагава сказал «вали, пока я не приказал тебя убить», Натсу сказал это, своему другу, Боссу — ему сказал, вероятно в те моменты ещё думая, о сдерживании данного ему слова. Он уж точно не просил себе помогать, если причинит вред кому-то, а уж Такеши? Даже если исключить, что падение было спланировано нельзя отрицать, что оно произошло из-за него. Он мог это предсказать, остановить! Но ничего не сделал, сторонится даже Такеши, и никто не знает причину хладного отношения...       Тсуёши не просил защитить своего сына, сам был способен это сделать, но учителя убили из-за него, потому произошедшая ситуация, страх Такеши не радовал. Спланировал, проверял или даже запугивал? Плевать. Создал же ситуацию из-за него, для него – для того чтобы проверить его, потому что не знает «почему», скорее даже «для чего» он когда-то обучался у Тсуёши. Думает, дурак, он добровольно приходил к нему домой, сам хотел изучать всё то, что в него уж точно насильно впихивали, однако он приходил и типа, если бы был против, перестал ходить? Знал бы Такеши как того отец поступал за закрытыми дверями отбросил бы мысли о его доброте, наивности. Ни один ученик Тсуёши не смог бы остаться добрым, мягко Кровавый ливень относился только к своему сыну. Возможно ещё к своему господину, супруге, но не к нему, вряд ли к остальным своим ученикам; Такеши, как единственного сына учителя, стоит бы убить в тех самых муках в которых его обучали, за причинение вреда десятилетие назад, но он решил учиться, желая подружиться с Такеши, а Натсу… А кто знает причину ученичества его копии у Тсуёши? Его минимум назначили наследником, значит он был лучше, возможно более внушаем, а может – может он один желал обучиться по глупой причине. Тогда, когда, правильно будет сказано, его мучил Тсуёши, он же клялся не приближаться к Такеши, взгляда на него даже не поднимать, причины обучения рассказал и со всем, что уже не помнит говорили, согласился. Не все же такие идиоты как он, Тсуёши мог по нормальной причине взять второго ученика или чего другому даровал приз ему обещанный? Конечно создать могли два документа, даже переданный ему договор может уже быть простой бумагой, но кого ему попросить проверить, чтобы, вероятнее всего, разочароваться в учителе? Он не умеет копаться в сети и точно не хочет сообщать всем и каждому свою связь с каким-то Ямамото Такеши. Он был вполне счастлив думать, что сын учителя, пусть и не очень счастливо, но за то хорошо живёт в Америке. Он был счастлив быть одурманенным!       Он будет счастлив узнать, что его копия тоже страдает, даже получив приз. Было бы обидно, если его избивая Тсуёши обучал, а Натсу, другого своего ученика (это ещё не доказано), мягко, потому мысли о разделении боли были какими-то словно приятными. Одному страдать уж точно не хотелось, особенно сейчас, когда стало известно, кому достался Такеши!       — Тсуна порой рассуждает вслух, — это непонятно к чему относится и Савада хмурится, поворачиваясь головой к Хаято, наблюдая за его дёргающим уголком губ и его же тревожной морщинкой между бровей — Хаято милый.       Моргает Тсуна быстро, ровно, как и отворачивается, в надежде скрыть румянец, вставая. Хаято обеспокоен и это видно было по его лицу, что перестало загораживаться руками Сасагавы. Работодателя что-то очень тревожило и это веселило, если быть честным — он слишком много страдал из-за этого идиота, чтобы позаботится о каких угодно проблем чужака. У него своих проблем достаточно.       Слёзы стираются руками, а мужчины игнорируются, вернее внимание на двоих людей в комнате Тсуна обращает малое количество, водя плечами, подавляя непонятные ноты, рвущие из груди, словно ноты рыданий. Желание почесать спину тоже игнорируется, а в комнате звучит жужжание телефона, телефон слышен сбоку и позади — телефон звенит Хаято, ну или, Рёхея. Тсуна касается бинта, заползает на постель и хватает бинт, понимая, что этот медикамент тоже бы стоит приобрести и что приобретать его нужно самому, а не Шоичи — Шоичи будет обеспокоен, будет паниковать. Бинты ни разу не закончились и похоже Хаято их покупал специально для него. Хотя он редко их использовал, но не прям, чтобы никогда.       Тсуна вздыхает, разворачиваясь прося помощи, потому что держится он в сознании только силой воли.       Во сне пламя работает быстрее, потому что во сне процесс жизни контролирует шестое чувство, и она легонько управляет телом, чуть отдёргивая оковы. Шоичи как-то говорил, что он с закрытыми глазами читал, в игры компьютерные играл, а ещё он пишет себе записки, вернее интуиция ему пишет и, если его попросить он даже спящий может хавчик приготовить — он крут, даже когда спит!       — Д-да! Минуточку! — именно с этими словами возлюбленный залетел в ванную комнату и, была такая надежда, что тот залетел не блевать. Да, на спине видны нити мяса и виден позвонок, но реально? Хаято что ли никогда не видел такой мерзости? Он мафия или кто? Сасагава остался в комнате, и тот спросил только бинт или чем-то обработать рану — сразу видно врач.       — Если не сложно, можно ещё этой мазью рану обработать? — Хаято вытащил и разноцветные смеси и некоторые мази, но, всё было не нужно — мази помогают слабо, но они приятно пахнут особенно та которую он протянул Сасагаве, травами пахнет.       Хаято возвращается буквально через пару секунд, через минуту, когда убежал в ванную, тот тёплой и влажной тканью коснулся раны и Тсуна мигом вцепился в покрывало, на котором сидел, склоняясь, слышно выдыхая. Хаято сказал потерпеть и что он быстро — процесс обработки был быстр. Хаято начал сверху и пока он спускался тканью к низу уже касаясь прохладной тканью участков кожи, сверху касались спины, давя на рану впитывая мазь — Сасагава тоже участвовал в процессе и это было удивительно. Была мысль, что если когда-нибудь врач решит его лечить, то лечить будет пламенем, а не медикаментами — слава нестандартным решениям! Пусть может Сасагава ещё зол и потому не лечит как нужно, привык, но плевать, для него так лучше.       Рана обрабатывается быстро, ровно, как и бинтуется, делая крепкий обхват от пояса и доходя почти до горла, через плечи– идеальное сжатие.       Благодарит Тсуна повернувшись, довольно изгибая губы говоря, что опыта ребятам не занимать и это круто.       — Можно я посплю? — не хотелось быть грубым, но хотелось спать и потому вопрос он задаёт, смотря на молчаливое единогласие двух людей, чуть хмурясь, смотря вниз, извиняясь, что приходиться возиться с ним и что он так груб.       Дайте я восстановлюсь, а потом вы выебите мне мозг, хорошо? — это сказать было бы грубо, а не его просьбу поспать — Хаято любимчик, но инстинкт самосохранение — это инстинкт самосохранение.       — Это ничего страшного! Вам нужно восстанавливать и это нормально что Вам нужен сон!       Хаято как всегда на его стороне, но возлюбленный, несмотря на свои слова выглядит неудовлетворительно, эмоция, состоящая из гнева, сожаления и недоверия. Хаято сказал, что это нормально и сказал без нот сарказма и, даже если он просто мысленно поставил кавычки того не волновали причины его поступков волновали только слова — Хаято одобрил сон.       Благодарность такая же мимолётная, как и предыдущая: к Хаято Тсуна подтягивается, касаясь одной рукой щеки, а другой губами, говоря благодарность за заботу и отстраняясь. Хаято стал смотреть ещё злее, его горькая морщинка усугубляется и на проявление этих эмоций губы дёргаются сами, но сложиться им в обиде Тсуна не позволяет, переводя взгляд к Сасагаве. Хаято не нравиться, что он выражает эмоции при других? Щёки Сасагавы он тоже касается, тоже целует в щёку и также проговаривает благодарность. Раз Хаято не нравится, как он выражает эмоции то нужно просто обесценить жест и это Тсуна делает, следом отстраняясь и улыбнувшись произносит пожелания сна закрывая глаза, краем чувствуя, как теряется слух, понимание происходящего.