Teach me to feel.

— Черт, почему я не предусмотрела этот вариант? — заглядываю в глазок. Вы посмотрите, кто стоит за дверью. Сама невинность — Ким Тэхен, опустивший голову, словно провинившийся котенок, порвавший важные бумаги, и с букетиком ромашек в руках. Черт и еще раз черт! Откуда он знает, что это — мои любимые цветы. Сейчас мне кажется, что у меня шизофрения, вот честное слово. Во сне словно борются два разных человека, будто ангел и демон сидят на плечах и шепчут на ухо каждый свое, как в Диснеевских мультиках. Мотаю головой из стороны в сторону, пытаясь прогнать наваждение и, слушаясь ангела(или демона), открываю дверь, чуть не ударив юношу по лбу. И хорошо, если б приложился. — Привет, т/и, — почесывает затылок, опуская голову еще ниже. Ох, похоже, он сейчас мне в ноги упадет и целовать их станет. Скрещиваю руки на груди, несильно топая ножкой по полу, словно маленькая недовольная чем-то девочка. Все же осмеливается поднять на пеня взор, — можно мне зайти? Я замерз жутко, — в его тоне какая-то неуверенность. Ну, ясен пень, обидел меня, и теперь ему неловко. Выдыхаю, собираясь с мыслями, делая вид, что размышляю: пустить или не пустить? Вот в чем вопрос. Однако, я обманываю и себя, ведь не на миг не сомневалась. — Заходи, — прокашливаюсь, делая тон чуть ниже и серьёзнее, а парень, словно юркий крольчонок проскакивает за порог моей квартиры. Умиляясь с Тэхена, закрываю дверь, а затем замок. Оборачиваюсь и прихожу в легкий шок от того, насколько он скоростной. Надеюсь, только в плане быстроты снятия с себя смешной шапки с помпоном, вязаного шарфа в тон и куртки. Еще раз кашляю, пытаясь обратить на себя его внимание. Он отвлекается от развязывания шнурков, внимательно разглядывает черты моего по-прежнему недовольного лица и расплывается в сладкой, словно настоящий натуральный пломбир, улыбке. Напрягаю мимические мышцы. Только не улыбнуться, только не улыбнуться, нет. Но крепость все-таки пала под взглядом его шикарных голубых глаз. — Ты чего застыла? — смотрит исподлобья, наконец разделываясь с обувью и ставя рядом с остальными парами, выстроенными в ровный ряд, — у тебя тут такой идеальный порядок, что аж хочется эту идиллию поломать. Ну, хоть картину со стены уронить что-ли, — задумчиво потирает подбородок. Боже, этот парень поднимает мне настроение своим присутствием лучше, чем с этой задачей могла бы справиться и/п, хотя она может побыть еще тем шутом, если я вдруг впаду в малюсенькую такую депрессулечку или захандрю. — Я на тебя сейчас что-нибудь уроню, — буркаю, плюхаясь на несчастный помятый и развороченный диван. Тэхен, хмыкнув, устраивает свою тушку рядом, приобнимая меня за талию одной рукой. Прожигаю его выразительным взглядом(читать: взблядом) а-ля «Малец, рамсы попутал?». Беру пальчиками его ладонь, аристократично оттопыривая свой мизинчик, снимаю с себя и укладываю на одну их декоративных подушечек. Он, прыснув, вновь возвращается конечность на место, добавляя еще и вторую руку, которая спустя секунду прижимает меня ближе к его груди, придерживая за попу. Щибаль, как я могла не заметить того, что молниеносно оказалась на коленях юноши. — Тэхен, пакли убери. Я же дерзкая кошечка, могу и цапнуть, — корчу агрессивно-кошачью рожицу, шиплю на парня, а тот лишь заливисто смеется. Его щечки краснеют, приступ смеха не отступает, а наоборот — распространяется дальше и на меня. Теперь представьте картину: идиот, лапающий за задницу прекрасную идиотку, сидящую у него на коленях и ну очень громко смеющуюся в унисон с юношей. А теперь еще фоном добавьте звуки умирающего в лихорадочном приступе веселья тюленя. Отлично, самое оно. Привожу сердцебиение в норму, успокаиваю дыхание. Наконец оставляю колени Тэхена, уже неплохо нагретые моей пятой точкой, пустовать, а самого Тэтэ — грустить в одиночестве. Это так непривычно для меня: смеяться потому, что тебе просто хорошо, уютно и спокойно, а не для того, чтобы угодить подруге, оценив ее глупую и совершенно бессмысленную шутку. Окей, я уже привыкла к тому, что теперь я — нормальная, такая, как все. Могу чувствовать и ощущать. Но у этой резкой перемены, произошедшего сбоя есть небольшой такой побочный эффект: я стала слишком доброй и, возможно, правильнее сказать, наивной. Тэхен поступил некрасиво, грубо ответив мне перед своими друзьями, но я его простила сразу же, как тот появился на горизонте, явно желая извиниться за содеянное. С одной стороны это — правильно, а с другой — невероятно непредусмотрительно и по-детски. — А теперь, любезный мой друг, попытайся мне объяснить свое поведение сегодня днем, когда ты, будучи в компании своих недалеких, судя по их дурацкому смеху и внешнему виду, друзей просто наглым образом наехал на меня и нагрубил. Мне очень интересно послушать твое мнение о произошедшем, — мой тон излишне официален, но так сейчас и нужно. Давай, Тэхен-и, вскрывай карты. Ну, или вены. Гордо вздернув подбородок и вновь скрестив руки на груди, испепеляю его взглядом Медузы Горгоны, который, по идее, должен превращать в камень, но не суть. — Для начала давай создадим нужную атмосферу. Сиди на месте и не двигайся, — он вскакивает с дивана, бежит в прихожую и возвращается оттуда спустя пару секунд с букетом, принесенным, судя по всему, мне, но до сих пор не подаренным. Свет меркнет, в комнате царит интимный полумрак. Черт, а мне уже нравится, что бы он сейчас не сказал в свое оправданье. Юноша кладет многострадальный букетик на уже несколько раз упоминавшийся стеклянный столик, начинает шаманить с подушечками, выстраивая из них какую-то крепость, — все, моя королева. Теперь вы можете заняться свое место, — подает мне руку, а я, пребывающая в состоянии легкого шока, слушаюсь и сажусь на большую подушку, обложенную со всех сторон другими, маленькими. Он садится на пол подле моих ног, берет в руку несколько ромашек, начиная сплетать их в венок. — Это мне на могилку? — Тю, на голову тебе, Ваше Благородие, — хихикает, подкладывая подушечку мне под ноги, — а я, пожалуй, начну свой длинный рассказ. В детстве меня не особо любили родители, — переходит на шепот, напрягаю слух, дабы четно расслышать каждое слово, вылетевшее из его уст, — поэтому я всегда был один. Ко мне не особо тянулись сверстники, они всегда считали меня странным, предпочитали обходить стороной. Боялись, что-ли. И правильно делали, ведь даже я сам ощущал в себе что-то инородное, темное, живущее своей жизнью. Тогда я не придавал этому значения, а зря, т/и, очень зря.

***

— Я давно ощущал в себе что-то инородное, темное, живущее своей жизнью. Тогда я не придавал этому значения, а зря, т/и, очень зря, — его тон становится более загадочным, устрашающим, а голос тихим, глубоким и низким. От этих его слов меня пробивает на дрожь, мелкие мурашки табунами пробегают по рукам, ногам, спине. Какой-то замогильный холод пробирает до костей, заставляет затрястись, чуть отстранившись от юноши. Он, почувствовав, что что-то не так, и я напугана, прижимает к своей груди против моей воли, укладывая голову на свое плечо, — тшш, не бойся меня, т/и, я не монстр и не сумасшедший, просто немного, — он заминается, выдерживает небольшую паузу, а я даю ему время на то, чтобы объясниться, подобрать нужные слова, — немного странный, — все же прощупывает почву и уверенно ступает на нее сначала одной ногой, а затем и второй. — Однако, я всегда старался не причинять никому физической боли. Получается у меня не всегда хорошо, но тебе не следует меня бояться. В первый раз я ударил человека, — потирает подбородок, усердно пытаясь вспомнить, насколько давно это было и скольких несчастных юноша искалечил, — да, вспомнил, — победно поднимает указательный палец вверх. Впервые я слегка подправил внешность пятилетнему мальчику, что лет пятнадцать назад сломал мою машину, подаренную мне матерью, которая поступила как последняя мразь, бросив наедине с отцом садистом, который постоянно пил, а в те редкие моменты, когда пребывал в трезвом состоянии — швырял меня в стены, вразумляя, как нужно вести себя с отцом и чего делать категорически нельзя. Ненавижу его, ненавижу вспоминать свое детство, так что давай просто порассуждаем на отвлеченные темы, хорошо? — чувствую себя такой маленькой и беззащитной. Марионеткой в руках опытного кукловода, что при нужном ему случае с легкостью обрежет ниточки, оставляя меня болтаться в сантиметре от пропасти. — Тэхен, пусти меня, пожалуйста. Я хочу в туалет, — понимаю, что дело — дрянь, мне нужно сваливать отсюда, да, из собственной квартиры. Как можно быстрее, привлекая к себе как можно меньше внимания с его стороны. Решаюсь на хитрость. Тэхен на секунду разжимает крепкие объятья, давая возможность вздохнуть немного глубже. Набираю в легкие побольше воздуха, собирая все мужество и смелость в кулак, поднимаю взор к его глазам. Там уже не осталось прежней теплоты, мелькает какой-то зловещий пугающий огонек. Пытаюсь отстраниться, но ничего не выходит, его руки окольцовывают мое тело и не дает выбраться из ловушки. Ранее я прочитала множество книг о психических расстройствах, пытаясь найти на страницах ответ на волнующий меня вопрос: что со мной не так, почему я не чувствую абсолютно ничего? Я не определилась с тем, какое заболевание подходит мне больше, так как конкретно далеко не все симптомы сошлись. Я оставила ту затею с бесполезным поиском информации, но прочтение десятков медицинских и психологических книг абсолютно точно пошло мне на пользу. Теперь я могу ставить диагноз человеку, зная его не всего-навсего несколько дней. Но в этот раз я осеклась... Щибаль, как можно не заметить таких явных признаков шизофрении? Слишком много в моем мозгу информации, пугающей, загоняющей в угол, например: люди, больные шизофренией обладают отличной долговременной памятью, они очень хитры и читают все твои мысли, просто взглянув в глаза. Айщ, айщ, только не глаза, нет, не встречаться с ним взглядом, все прочитает, прочитает, словно открытую книгу! — Т/и, мне кажется, тебе страшно. Да, я чувствую этот тонкий аромат испуга, как собака. Меня расстраивает тот факт, что я тебя пугаю, мне правда не хочется этого делать, — его губы искривляются в дьявольской ухмылке, а ужас в меня будто закачали внутривенно, пустили циркулировать по крови. На глаза наворачиваются слезы, но я смаргиваю их, изо всех сил пытаясь не выдать собственного страха, однако, поздно. Слишком поздно что-либо отрицать. Ловко выворачиваюсь из его почти насильственных объятий, бегу в сторону ванной, хватая телефон со столика. Запираю за собой дверь на два оборота. Я бы крутила замок и дальше, но это никак не поможет. Кажется, слышу его усмешки и тихие шаги, что выдает лишь скрип половиц, — не пытайся бегать от меня, малышка. Ты так беззащитна, а я сегодня как раз в том расположении духа, когда хочется видеть холодное побелевшее тело в луже крови на таком же холодном кафельном полу, наслаждаться этим прекрасным зрелищем. Пальцы не попадают по клавишам, с невероятной скоростью стучу по сенсорам, но не дожидаюсь никакой реакции. Слезы застилают глаза, а в голове отчаянное «помогите». Каким-то чудом я набираю номер и/п и уже слышу длинные гудки, шепчу, будто мои слова могут как-то ускорить процесс: «Возьми трубку, пожалуйста, возьми. Ты — мое единственное спасение, пожалуйста, спаси. Чертов автоответчик разрушает все мои надежды о хэппи энде и счастливом спасении из лап больного юноши Тэхена. Ну почему, почему именно в такой ответственный и важный момент? До меня доходит, что существует полиция. Наскоро набираю номер службы, жду ответа. Секунды тянутся, кажется, целую вечность. Пальцы стучат по раковине, отбивая нечеткий ритм. Нервничаю, сильно, очень сильно, кажется, что сейчас все клетки мозга отомрут нафиг. Наконец меня подключают, дрожащим голосом, часто-часто всхлипывая, проговариваю адрес, пытаясь вкратце объяснить ситуацию, из которой меня срочно нужно вытаскивать. «Ожидайте наряд полиции в течении получаса». Все, это — конец. Слышу настойчивый стук в дверь, слезы накатывают новым мощным потоком. Звук бьющегося стекла. Дверь ему больше не помеха. Удар чем-то тяжелым по голове, а дальше — темнота.