Привязанность

      Шото выходит первым и, уперевшись взглядом в знакомые улочки, идёт. Катсуки сдерживается, чтобы не зарычать — мало ли. Пять минут тишина кутает улицу, а потом Бакуго вздыхает и начинает:       — Так что будем делать? — честно, с утра его это мало интересует, да только Шото какой-то слишком увлечённый, жалко, что не им.       — Пойдём к Айзаве, наверное, — Катсуки подмечает, что голос у Шото почему-то дрожит, поэтому Бакуго заглядывает в разного цвета глаза и удивляется холоду взгляда. Пару минут назад он не был таким.       — Эй, — Катсуки касается его лба, а Тодороки вздрагивает от этого всем телом и боль, возникшая в висках слишком неожиданно, исчезает. Шото вздыхает с облегчением. — Всё хорошо?       — Да, — Шото уже не удивляется порозовевшим щекам Катсуки и голосу, который становится совсем тихим, когда Бакуго интересуется чем-то у него. — Сначала к Айзаве. Спросим у него, если не получится узнать ничего нового, пойдём ко мне.       — Окей, после уроков двинем? — Катсуки отводит взгляд. Как-то не получается смотреть на Тодороки спокойно. Кажется, будто они делают что-то не так. Бакуго не может успокоить это чувство. Становится отчего-то тревожно. Будто что-то они упускают. Будто что-то всё-таки делают не так. Знать бы ещё, в чём проблема.       — Может, лучше сейчас? — Шото пытается заглянуть в глаза Катсуки. — Прости, не могу больше ждать.       — Да я только за! — довольно ухмыляется Катсуки, ускоряя шаг.       Шото улыбается и спешит за Катсуки. Он никогда бы не подумал, что будет вот так просто с Катсуки. И так странно. Шото дышит глубоко и неловко хватает Катсуки за пальцы. Тот останавливается резко, пялится на Тодороки и вновь отводит взгляд. Обоим внезапно становится неуютно. Между ними какие-то недомолвки, чует Катсуки. Только как спросить об этом всём? А когда это Бакуго Катсуки стал задумываться о том, как разговаривать, по сути, с едва знакомым человеком? Катсуки удивляется сам себе. А потом смотрит Тодороки в глаза и видит в них что-то, чего никогда прежде не видел. Это ни боль, ни страдание, ни жалость… Что-то колкое, что царапает Катсуки взгляд и чувства. Катсуки удивлён, что чувствует что-то такое трепетное от одного только касания. Шото опускает взгляд куда-то под ноги, раскрывает рот, но ничего не говорит. Катсуки приподнимает в непонимании бровь, Шото отпускает его пальцы. К Катсуки возвращается раздражённость.       — Эй! Говори уже! — рычит Катсуки, останавливаясь. Призрачное волнение закладывается где-то глубоко-глубоко.       — Да ничего, — Шото становится отчуждённым, вгоняя Катсуки в некий ступор. Что-то случилось — Катсуки совсем не понимает Шото. И почему-то его это волнует.       — Да ты можешь мне сказать! — Катсуки прикрывает рот сразу же. Он ещё не привык говорить такое, но Тодороки, кажется, слышит нечто подобное слишком часто. Катсуки изгибает вопросительно бровь, когда видит Шото, улыбающегося так нежно, что голова идёт кругом.       — Всё нормально, — Шото уходит вперёд. Катсуки всё равно добьётся, Шото расскажет ему. Решив для себя всё, Катсуки сжимает плотнее лямку сумки и плетётся следом.       Они заходят в класс вдвоём и встречают удивлённые взгляды. Ничего. Обоим до этих взглядов нет дела, оба слишком заняты другими мыслями. Не найдя Айзаву, оба, как по команде, не сговариваясь, переглядываются и идут в учительскую. Катсуки невольно усмехается, вспоминая, как стоял тут однажды с мелким Тодороки. И Айзава так же здесь, встречает той же незаинтересованностью.       — Айзава-сенсей, — начинает с порога Шото, — нам нужно знать, что произошло.       — О чём ты? — Катсуки скрипит зубами. Айзава даже не поднимает на них взгляд. Есть, что скрывать.       — Дурака не валяй! — вставляет свои пять копеек Катсуки. — Ты прекрасно понимаешь, о чём мы! Выкладывай всё сразу и побыстрей!       Шото тянется ладонью к лицу, а Айзава смеряет Бакуго гневным взглядом.       — Я вам ничего не должен, — Айзава вновь утыкается взглядом в какие-то бумаги. И только Катсуки замечает, как тот тянется к телефону, набирая что-то там. А потом он вздыхает тяжко, будто всё ему надоело до такой степени, что не хочется даже разговаривать. — Что у вас случилось?       — Да ты всё прекрасно знаешь! — заявляет Катсуки, хлопая ладонью по столу. Шото хватается за голову. — Выкладывай давай, что у вас там с огненным придурком за игры?       — Хватит грубить, — Айзава чешет растерянно затылок, а Катсуки распаляется. Внезапно в нём просыпается что-то гадкое и чёрное — хочется разодрать всем глотки, лишь бы всё рассказали, лишь бы больше не трогали. Он сам не знает, чего именно хочет, но Бакуго уверен — ни он, ни Шото не должны больше быть втянуты в такие вот передряги, после которых сердце на месте не стоит, ноги едва держат и мысли такие странные вертятся, будто кроме них двоих в мире не существует никого. Катсуки не знает, что сейчас в голове у Шото. Но он почему-то уверен — Тодороки живой человек, ему по умолчанию не положено много беспокоиться. Катсуки всё выяснит.       — Я с тобой нормально разговариваю! — Катсуки подходит ближе, Айзава поднимается с места. — Что за чёрт, Айзава?       — Если ты про Тодороки, который внезапно стал маленьким мальчиком, то я ничего не знаю. Мы выясняем обстоятельства, правда. Вам лучше забыть про это. Мы сами разберёмся, — врёт Айзава, и Катсуки этого не замечает. Бакуго успокаивается, доверяясь Айзаве, как своему близкому родственнику.       — Точно? — на всякий случай спрашивает Катсуки, прищуриваясь.       — Мы вам всё расскажем, как только сами что-нибудь узнаем. Только не лезьте в это. И аккуратней, хорошо? — Айзава хватается за телефон, а Катсуки кивает и оборачивается.       Шото всё так же держится за голову. Катсуки изгибает вопросительно бровь.       — Эй, пошли, — Катсуки берёт Шото за руку и хочет увести, да только тот вырывается и совсем не хочет уходить. — Эй!       — Подождите, — Шото дышит тяжело и рвано, и Катсуки не может унять беспокойство, внезапно засевшем в душе. — Что вы делаете? Почему вы не хотите рассказать нам сейчас? Я уверен, за четыре дня вы что-нибудь, да нарыли. И почему вы так спокойны? Ваших учеников вырубают, а потом превращают в детей! Почему вы отдали меня однокласснику? Неужели вы думали, что это безопасно и для него, и для меня? Да вы упали в моих глазах!       Катсуки едва успевает поддержать Шото за локти, когда тот, распалившись, падает. Айзава подскакивает сразу и проверяет пульс, дыхание. Катсуки бы тоже не отказался, чтобы у него проверили и то, и то. Руки вздрагивают, когда Катсуки слышит приглушённый «врача!». Он сжимает руки Шото, смотрит на умиротворённое лицо и терпит жар, исходящий от тела. Это не простуда. Совсем не так, как когда мальчишкой Тодороки прижимался, чуть менее горячий, к Катсуки. Бакуго не выпускает Шото, когда Айзава приставляет ватку с нашатырём к носу Тодороки. У Айзавы едва получается уговорить Бакуго отпустить. И Катсуки отпускает, поведясь на простое «так будет лучше» и «всё будет хорошо». Катсуки поражает Айзаву этим своим ненаигранным, искреннем волнением.       — Успокойся, — говорит Айзава, укладывая Тодороки аккуратно на пол. — С ним всё хорошо.       Катсуки будто не слышит этих слов. Он удивляется внезапной дрожи, страшным мыслям и злится. Злится, ведь он видел, он знал. Он слышит скрежет собственных зубов и сжимает ладонь Тодороки, когда тот потихоньку открывает глаза. Шото хватается за голову, а Катсуки и Айзава выдыхают с облегчением.       — Боже, ладно, отведём его к девочке, — Айзава приподнимает Тодороки за руку, придерживает второй рукой за талию. — Идёшь?       Бакуго кивает и, не говоря ни слова, идёт следом. Они доходят до мед. кабинета, и Катсуки впервые вслушивается в слова врача так внимательно. А потом он успокаивается, пытается выцепить рваное дыхание Шото среди всех остальных звуков и уговаривает себя не злиться. Он выскажет всё позже. Шото будет знать, как плохо не говорить Катсуки о своём плохом самочувствии.       — Будешь принимать по одной таблетке, когда голова заболит, — девочка вручает рассеянному Шото листочек с названиями лекарств. — Доведите его до дома. И родителям обязательно скажите, чтобы сводили в больницу и поухаживали за ним. А то вдруг что-то посерьёзнее обморока будет. Да и обморок у него странный. Скорее всего из-за переутомления. Но тогда он должен был почувствовать. Почему же молчал?       — Мне тоже, блин, интересно! — Бакуго находит удачный момент. — Почему ты не сказал мне?! Я же спрашивал!       Шото опускает голову вниз, прячет глаза под чёлкой и сжимает губы. Голова всё ещё никак не успокоится. Боль появляется каждый раз внезапно и каждый раз разной силы. И поэтому Шото не знает, что говорить в своё оправдание. Он вообще не привык оправдываться. Но сейчас почему-то в этом есть жёсткая необходимость. Тодороки сдерживает в себе желание крикнуть что-нибудь — без разницы что, лишь бы Катсуки не смотрел на него так осуждающе. И откуда в нём столько этой колкости, этой злости? Шото поднимает взгляд на Катсуки, и мысли уходят вместе с болью на второй план. Остаётся только осознание. На дне глаз Катсуки плещется волнение. Неприкрытое, огромное волнение. Шото замирает и старается успокоить сердце, которое последнее время так неспокойно, когда Катсуки рядом.       — Прости… — шепчет Шото, глядя Катсуки в глаза и не смея отвести взгляд. Волнение в глазах сменяется злостью. — Я не знал, что так получится.       — Ты не знал! Да ты просто обязан говорить мне, если тебе плохо! Неужели ты не мог просто сказать «Мне плохо»! Мы бы вернулись! Или в больницу пошли, не знаю. Но, блин, Тодороки, у тебя мозги-то есть?! — рычит Катсуки, позабыв о двух взрослых, наблюдавших за всем концертом.       — Прости… — Шото говорит твёрдо, уверенно, и только Катсуки слышит в его голосе дрожь.       — Эх… — вздыхает Катсуки и присаживается к Тодороки на кровать, оказываясь напротив. Он смотрит в разного цвета глаза и его черты лица смягчаются. Но голос звучит как-то резко. — Слушай сюда, если ещё раз такое повторится — получишь по морде лично от меня.       Шото вздрагивает всем телом, непроизвольно раскрывает рот и касается пальцами горла, когда понимает, что не может ничего сказать. Он переводит взгляд на Айзаву, смотрящего так странно-хитро, что хочется спрятаться куда-нибудь. Шото не знает как себя вести, поэтому тянет руку к шее и потирает её. А потом чувствует чужую руку на макушке. Катсуки отводит взгляд, когда треплет Шото по голове. Айзава хмыкает где-то за спиной Катсуки.       — Пошли уже домой, — рычит Катсуки и подрывается с места, закидывая сумку на плечо.       — Ага, — кивает Шото.       Тодороки поднимается аккуратно и, пошатываясь, плетётся за Катсуки. Тело тяжелеет, но Шото продолжает идти. А потом чувствует чужие пальцы, ложащиеся на его. Шото как будто просыпается.       — Пошли уже, — рычит Катсуки, дёргая Шото за собой.       Становится так странно на душе, что Шото не знает, что делать. Он смотрит под ноги всю дорогу. В какой-то момент становится ужасно стыдно. Шото чувствует, что виноват перед Катсуки. Виноват, потому что заставил волноваться. Ему даже в голову не пришло, что Катсуки тоже чувствует вину. Не уследил — так думает Катсуки. А ещё он думает, что Шото нужно быть более открытым. Именно с ним. Катсуки не стерпит, если что-то подобное вновь произойдёт. Катсуки мирится с безудержным волнением и признаёт — Шото становится для него слишком важным.       — Прости… — вновь говорит Шото, когда они практически добрались до дома. — Я опять доставил столько проблем. Думаю, будет лучше, если дальше я пойду один.       — Это ж твоя профессиональная деятельность — вредить всем и вся, — фыркает Катсуки так спокойно, что Шото на секунду чувствует иглу под кожей, ведь кажется, будто Шото его не волнует. А потом он выпрямляется, всматриваясь в сгорбленную спину Катсуки. — Но только посмей оставить всё как есть — придушу. Ты сам заставил меня в это ввязаться, так что теперь ты отвечаешь за то, что происходит со мной. Так что засунь своё «пойду один» куда-нибудь поглубже. Хрен я тебя одного отпущу.       Шото не верит услышанному. А потом он чувствует, как ладонь сжимают сильнее и его тянут в дом. Дом, в который действительно хочется вернуться.