Привязанность

      Они опять возвращаются туда, откуда ушли полтора часа назад. Катсуки совсем не против такого расклада, только его не устраивает, что Тодороки такой бледный. Пальцы сводит, когда Бакуго сжимает их в кулак.       — Значит так, — начинает Катсуки, проходя мимо ничего не понимающей матери, которой сегодня к десяти. — Сиди здесь, я сейчас.       Шото кивает, усаживается на диван в гостиной и глупо улыбается, радуясь рыжему комку шерсти, тут же рвущемуся к нему. Катсуки уходит в кухню. Он ловит себя на мысли, что страшно оставлять Тодороки одного. Пусть даже за стенкой, в соседней комнате, в паре метров. Бакуго вздыхает грузно и проходит к ящикам, ищет аптечку.       — Мам, у нас вот это есть? — Катсуки протягивает матери листок, исписанный тонким, мелким почерком. Мицуки не сводит с сына взгляд и думает, спросить или ответить для начала. Потом она вздыхает, замечая обеспокоенный взгляд, и где-то в душе она радуется тому, что сын, в кой-то веке, нашёл кого-то, за кого не стыдно поволноваться.       — Нет, кажется, мы не пьём такого, — Мицуки возвращает лист и хмурится. — Зачем тебе?       — Тодороки прописали, надо будет купить, — последнее было сказано слишком тихо и под нос. Мицуки даже дёргается вперёд легонько, чтобы услышать, что там мямлит Катсуки.       — Он всё-таки болеет? Я же спрашивала вчера! Он сказал, всё хорошо, — Мицуки удивлённо приподнимает брови, а потом встречает такой горящий пониманием взгляд Катсуки, что на секунду пропадает и дар речи, и разум, и всё, что нужно матери, чтобы сообразить, что происходит с сыном.       — Вот не поверишь! Я тоже спрашивал! И мне он так же сказал! Ну не скотина, а? — Мицуки переживает, что Шото услышит из-за тонкой стенки, но всё равно слушает слишком внимательно. — Ему даже в голову не пришло, что это может плохо кончиться! И вот как, скажи мне, ему вбить в голову, что если плохо — надо говорить мне?       Мицуки тупит взгляд, а затем поднимается и, улыбаясь, треплет Катсуки по волосам.       — Ну, у тебя есть ещё очень много времени, чтобы научить его доверять тебе, — она специально шепчет, чтобы никто, кроме Катсуки, её не услышал. — Попробуй послушать его чуть подольше, ну, или понаблюдать, узнай что-нибудь про него. Что ему нравится, как живётся, а потом вы и не заметите, как узнаете друг о друге столько, что вам покажется, будто знаете друг друга очень долго и что именно так было задумано судьбой…       — Чёт ты какую-то хрень городишь, — спокойно отвечает Катсуки, переводя недоумевающий взгляд на мать, а та хлопает его по спине и говорит:       — Скоро поймёшь.       Катсуки смотрит ей вслед, пока она не заворачивает в гостиную, потом вздыхает и старается забыть всю эту чушь. Зачем что-то знать про Тодороки, если после всей этой беготни… Нет, ну Катсуки от него не отстанет. Он будет вылавливать его в коридорах, улицах, классах, лишь бы найти предлог немного поговорить. Проблема только в том, что совсем недавно Тодороки сам хотел уйти. Катсуки чёртов собственник. Это всё — его. Грёбанный Тодороки пережил с ним больше, чем с кем-либо ещё. И Бакуго тоже. Катсуки не помнит, кто задерживался у него так надолго, кто понимал его без слов, кто принимал его слова. Он мотает головой. Пусть его минует эта участь — быть загнанным в угол собственными чувствами. Катсуки правда не понимает, что с ним творится. Куда это всё девать?       Катсуки возвращается в гостиную и встречает там Тодороки, мнущегося перед его матерью. Катсуки невольно улыбается этой сцене и думает, что Тодороки наверняка скучает. Бакуго прерывает их разговор, отводит Мицуки в сторону и шепчет ей на ухо:       — Посиди с ним, я быстро, — он даже не спрашивает — согласна она или нет, он просто разворачивается и уходит.       Как только закрывается дверь, Шото чувствует дрожь по рукам и опускает голову.       — Хватит уж стесняться, — Мицуки заглядывает ему в глаза и говорит весело, так, как никогда не скажет Катсуки. — Ты ж уже считай дома.       Она треплет его по волосам и Шото забывает, как дышать. Улыбка пропадает с лица, но лишь на секунду, пока Мицуки не усаживается на диван.       — Не наделяй его призрачным. Это потом станет для него необходимостью. Если для тебя всё закончится, когда вы разберётесь с вашими проблемами, то он уже привязался к тебе. И не оставит. Не думаю, что ты так поступишь, но я буду сильно злиться, если ты сломаешь так моего мальчика.       Шото слушает. Стоит и слушает её медленную речь. Здесь и есть различие между ней и Катсуки. Она понимает гораздо больше Катсуки. Она не знает гораздо больше Катсуки. Она уверена, что они одноклассники. Ни знакомые, ни враги, ни друзья. Они ограничены «одноклассниками». Она не знает, что все эти этапы были пройдены так рьяно и быстро, и не так давно. И они уже пересекли грань «друзей». И они оба не знают, что идёт после этой призрачной черты. Но Тодороки почему-то уверен — то, что после просто не даст им быть не вместе. Тодороки же чёртов собственник.       — Вы правы, — кивает Шото. — Я уйду тогда, когда закончатся все наши с ним проблемы. Только это моя профессиональная деятельность — создание проблем. Мы никогда не выпутаемся из них. Я заставил его ввязаться во всё это, так что всё, что происходит с ним — моё.       Мицуки тепло улыбается, прикрывает глаза и прокручивает в голове все эти слова. Она сейчас поражена. Не так сильно, как если бы Шото заявил, что останется с ним до конца, но всё же… А Шото прикрывает рот ладонью и старается успокоиться. Кровь приливает к щекам. Он совсем не думал, говоря это. Голова трещит так, что он только помнит: от него пока не было никакого толка, а Катсуки так старается. Старается ради него. Так ведь? Шото чувствует такое смежное чувство — и стыд, за то, что оказался слишком слаб, и вселенскую радость, за то, что не оказался слишком сильным. Всё одно. Всё сводится к такой вот странной близости с Катсуки.       — Ну, тогда надеюсь, что всё у вас сложится хорошо.       Дверь хлопает — возвращается Катсуки. И Шото очень рад ему сейчас.       — Привет, — зачем-то ещё раз здоровается Катсуки. Шото замечает рваное дыхание и красные щёки, а потом переводит взгляд на маленький пакет, протянутый Катсуки. Почему-то захотелось конфет. — Держи.       — Спасибо, — Шото заглядывает внутрь и морщится, видя несколько пачек. — Зачем ты бежал?       — Кто сказал, что я бежал? Это был прогулочный шаг! — врёт Катсуки, скидывая школьный пиджак.       Шото усмехается только, игнорирует странный взгляд Катсуки и уходит опять в себя. Он не думает сейчас о разговоре с Мицуки. Он думает, сказать или не сказать. Доставить ещё проблем Катсуки или потерпеть ещё? В конце концов, он дожидается, пока Катсуки выслушает наставления от матери и порычит немножко на неё за слишком долгую лекцию. А потом он оказывается рядом и Шото дышит с трудом.       — Плохо? — совершенно спокойно спрашивает Катсуки. Шото опускает голову, молчит. — Сильно болит?       Шото кивает, не произносит звуков. В голове сейчас беззвучно, пусто. Он слышит шаги, потом чувствует руку Катсуки у себя на лбу и поднимает взгляд. Бакуго протягивает ему стакан с водой, и как только Шото его забирает — Катсуки аккуратно выхватывает пакет. Он тогда старался бежать быстрей, чтобы успеть помочь. Первый раз Катсуки так сильно хочется помогать. Катсуки отдаёт ему обезболивающее, дожидается, когда Шото допьёт и выпроваживает его в свою комнату.       — Иди, я сейчас приду, — Катсуки набирает ещё воды и несёт к себе, к кровати. Шото ждёт его у двери. — Ты чего не заходишь?       — Без хозяина как-то…       — Что за глупости?       Катсуки задевает его плечом, мол, проходи, но Шото почему-то смущается и заходит как-то слишком робко. Где же раньше была эта робость?       — Так, ложись, будет плохо — сразу говори, понял? Только попробуй промолчать! — Катсуки укладывает его к себе на кровать, берёт телефон и идёт в гостиную. Там он не будет мешать.       Сейчас самое время прошерстеть интернет на предмет болезни Тодороки. Может, там что-то есть. А ещё нужно про таблетки набрать. И чем ему теперь питаться. И как только проснётся, надо тащить его к врачу. Катсуки бы сделал это прямо сейчас, если бы не знал, что побочный эффект — сонливость. Пусть поспит, отдохнёт.       Так проходит два часа. У Катсуки перед глазами пляшут буквы и ему кажется, что теперь он знает весь курс медицинского. Он так рад видеть похорошевшего Тодороки. Тот стоит, трёт глаза и старается не зевать. Катсуки улыбается. Боже, какой же он ещё ребёнок.       — Есть будешь? — Катсуки не церемонится, ему бы быстрей в больницу, узнать, что с Тодороки, и успокоить себя.       — Нет, не хочу, — Шото плюхается рядом, и Катсуки слышит, как он сопит.       — Даю тебе полчаса, как проснёшься — пойдём в больницу, — оповещает Катсуки.       — Ага, — поддакивает Шото, спросонья не понимая, что говорит Катсуки.       — Окей.       Бакуго замолкает, старается вчитаться в статью, только вместо слов, он почему-то вслушивается в сопенье рядом. Катсуки отказывается понимать, что с ним. По-хорошему, надо бы вернуть всё назад. Чтобы было так же как до всего этого, но… Но слишком не хочется. Катсуки аккуратно переводит взгляд. Как же Катсуки не замечал его удивительно мягких черт, его такой тонкой шеи, его потухших глаз, его тихий, прохладный голос, звучащий последнее время с такой нежностью. Катсуки тянется к его таким холодным, тонким пальцам, переплетает их. Потом Катсуки чувствует тяжесть на своём плече и задумывается, как же он раньше жил без этой тяжести. С Тодороки так странно. С ним не холодно, он понимает его, он слишком милый, неповторимый, и с ним рядом по-настоящему спокойно, даже если он просто молчит. Так они лежат, наслаждаясь недолгой близостью. Тодороки скидывает это на то, что он слишком сонный, а Катсуки на то, что он слишком много придумывает себе. Нельзя быть таким ребёнком.       — Вставай, — Катсуки тормошит его. Пусть это скорее закончится — очень неправильно, что им это нравится. Всё, что было до — нелепость. Нельзя позволить ей продолжаться. Подурачились немного и хватит. Так решает Катсуки.       — Ага, — Шото дышит ему в ключицу, и Катсуки вздрагивает легонько. Вот и как здесь не сломаться?       Катсуки аккуратно поднимается, берёт пиджак и разворачивается. Тодороки не переодевался, когда ложился спать, поэтому рубашка теперь мятая. Катсуки тянется поправить складки. И сгладить волосы. И провести двумя пальцами вдоль щеки. И…       — Мы куда-то идём? — наконец, просыпается Шото.       — Ага.       Они выходят из дома и плетутся вдоль улицы. Катсуки напряжён. Что-то не даёт ему расслабиться. Дело как всегда — в нём и Тодороки. Кому же от них может быть что-то надо, раз даже Айзава не смог ничего выудить? У них, по сути, нет ни единого предположения. Интересно, что на этот счёт думает Тодороки?       — Эй, — Катсуки ловит себя на мысли, что он так привык спрашивать о чём-то Шото. Когда же он успел? Они же вот только-только врагами были, готовы были морды друг другу бить. Что же не так? — Получается, наш визит к тебе откладывается?       Шото задумывается на секунду, а потом как-то радостно выдаёт:       — Почему же? Можно пойти прямо сегодня, — Катсуки чует неладное, замечая странный озорной огонёк в разного цвета глазах.       — Уверен? Может, лучше тебе отдохнуть денёк-другой? — Катсуки на самом деле пытается воззвать к разуму Тодороки.       — Нет, всё нормально. Мне всё равно кажется, что это просто переутомление, — Катсуки невольно улыбается, наслаждаясь живым голосом Шото.       — Ладно, — легко соглашается Катсуки. — И ещё… Ничего не пришло в голову? Айзава врал. Это точно.       — Я бы не вышел из себя, если бы он не врал. Вывод: им это для чего-то надо… — подводит итог Шото.       — А теперь то, что действительно нас волнует… — Катсуки переводит взгляд на Шото.       — Для чего? — в унисон говорят оба, а потом вжимают головы в плечи, ведь вдвоём получилось чуть меньше, чем громко.       Они опускаю головы и так и доходят в молчании до поликлиники. Шото не любит больницы — ассоциации не те. Поэтому он заходит туда, чуть морщась. Катсуки же абсолютно всё равно — ему важен результат похода. Они быстро идут на третий этаж и почти сразу задыхаются от духоты этого этажа. Заняв очередь, они располагаются рядом с дверью, на маленьком диванчике, больше похожим на лавочку.       — Нет, да они издеваются! — рычит Катсуки. — Куда ж столько народу.       — Ну, я же не один и…       — Да знаю я, просто душно здесь, — Катсуки откидывается на спинку, запрокидывая голову вверх. — Ты как?       — Нормально.       Шото вновь прикрывает глаза, и ему так и хочется упасть на плечо Катсуки. Только он помнит, как дома Катсуки, кажется, был против этого. Поэтому он потирает затёкшую шею уже спустя тридцать минут. Потом Катсуки достаёт телефон и расстояние между ними тут же становится незримым. Они долго рассматривают и обсуждают ленту в новостях соц.сетей. Это, в который раз, так странно. Через час наступает очередь Тодороки. Правда ему не хочется туда идти. С Катсуки весело. Тодороки за последний час узнаёт, что Бакуго крут в стрит-арте, любит спокойную музыку и катается на сноуборде. Шото удивлён — совсем не таким кажется Катсуки. Ну и пусть. Шото уже всё равно. Важно только то, что Катсуки рядом.       Катсуки за последний час узнаёт, что Шото слишком умный, обожающий животных и мягкие свитера, ребёнок. Ну вот ей богу. Катсуки даже немножко счастлив, что узнаёт о Тодороки больше.       Шото выходит быстро, машет перед носом Бакуго справкой о переутомлении и ловит облегчённый вздох Катсуки. Они идут домой, громко разговаривая о том, что Шото надо бы больше отдыхать, а Катсуки лучше следить за его здоровьем. Со стороны даже напоминает ссору.       — К тебе? — спрашивает Катсуки у калитки своего дома.       — Ага, — беззаботно отвечает Шото.       И они совсем не замечают, что две пары глаз следят за ними с самого утра.