Привязанность

      Тодороки просыпается посреди ночи. Голова гудит так, что ему кажется, будто по ней сейчас проедет поезд. Шото кладёт ладонь на лоб и дышит тяжело. В комнате ужасно жарко. У Тодороки пот ручьём. Совсем не хочется думать, говорить и вообще что-либо делать. Но боль не такая уж и сильная, но пронзительная, не позволяет ему закрыть глаза и уснуть. Тодороки вспоминает о том, что у Катсуки где-то были лекарства. Однако встать не получается. Ноги сводит. Шото хватает сил только чтобы повернуть голову и уткнуться взглядом в спокойное лицо Катсуки. Улыбка расползается на губах и вся боль моментально забывается. Вернее Шото врёт себе, что нет никакой боли. Она просто уходит на второй план, отдавая своё место Катсуки.       Шото слышит тихое сопение. Гул в ушах становится едва различимым. Тодороки касается своим лбом чужого — это стоит ему больших усилий. Что же с ним не так? Тодороки понятия не имеет. Ну и ладно. Сейчас всё кажется таким странным. Кто бы вообще мог представить, что когда-то будет так. Тодороки не думает больше ни о чём, прикрывает глаза и задерживает на пару секунд дыхание — так вроде легче.       — Болит? — Тодороки вздрагивает, когда слышит сонный хриплый голос. Потом он резко перестаёт чувствовать чужое тепло на лбу и это заставляет ещё раз дёрнуться. До ушей доносится тихий шорох, звук пластмассовой пластинки. Шото, наконец, приоткрывает глаза. В полутьме видно только сгорбленный силуэт, ничего больше, однако, Шото и этого достаточно.       Бакуго протягивает ему таблетку, без воды опять, но ладно, Катсуки может только зубы сжать, чтобы не разозлиться на себя сейчас за то, что не позаботился об этом раньше. Шото глотает её слишком быстро — Бакуго кладёт ему руку на спину, а потом укладывает его назад. Только не на его футон, а рядом, прижав к своей груди и обняв слегка. Шото вдыхает его слабый запах, в комнате темно, и он не может рассмотреть, что выражает сейчас лицо Катсуки. Но стоит только поднять глаза, как он встречается со странным взглядом алых глаз, пылающих чем-то непонятно-вещим, будто бы такое было уже не раз. Шото вновь склоняет голову. Всё ещё ужасно жарко. Но он прижимается к чужой груди и, дожидаясь действия лекарства, чуть дремлет. Катсуки не понимает, зачем он прижимает его к себе сейчас. Просто так спокойнее — думает Катсуки — и ему и мне. Так почему бы нет? Только теперь, чувствуя тепло под боком, Катсуки, даже закрыв глаза, уснуть не может. Но он должен хотя бы попытаться.

***

      Их утро начинается внезапно — у Катсуки мобильник третий раз звенит, а он всё думает ответить или послать всё это к чёрту. Он бы вообще вырубил это чудо техники, но подсознание слабо говорит, что возможно, это что-то важное. Он шарит рукой где-то справа, находит мобильник и, видя, кто звонит, отвечает сонно, но грозно, почти рыча.       — Киришима, если то, что ты скажешь, не сравнится по важности с моим драгоценным сном, то я поджарю тебя через мобильник, — Катсуки говорит нарочно тихо, чтобы не разбудить Тодороки.       — Ты где? Время уже девять! — Бакуго сначала не понимает о чём он, и какое значение сейчас имеет время, а потом до него резко доходит сказанное.       — Твою мать! Тодороки, мы проспали! — не подумав, рявкает прямо в трубку Катсуки, вводя в шок и Киришиму, и Шото, которые ситуацию понимают меньше всего.       — Вы вместе что ли? — Киришима не слишком удивлён, однако, что-то походящее на это слышится в его голосе.       — Не твоё дело! — Катсуки прямо-таки кричит в трубку. — Мы…       Бакуго прерывается, когда Тодороки, всё ещё валяясь на футоне и приоткрыв только один глаз, дёргает его за край футболки. Взгляд его сонный и рассеянный, волосы торчком — у Катсуки пропадает дар речи. Он старается понять, чего от него Тодороки надо, ведь тот дёрнуть-то дёрнул, а сам молчит. Минуты тишины со стороны Бакуго хватило, чтобы немного напугать Киришиму.       — Всё нормально? — Катсуки, правда, уже этого не слышит. Он видит, как Тодороки выгибается, вытягивая руки вперёд, а потом устало обнимает подушку, и глядит на Бакуго снизу вверх, едва приоткрыв глаза.       — Твою мать! — Бакуго отворачивается резко. — Пошёл к чёрту, не будет нас сегодня!       Он даже не слушает, что ему там вещает Киришима, выключает мобильник и неаккуратно кладёт его на пол. Шото смотрит на него чуть сонно, непонимающе, наклонив голову вбок — Катсуки видит это украдкой, до того, как скрыться целиком под одеялом.       — Всё нормально? — Шото вглядывается в комок из одеяла и никак не может сообразить, что же нужно сейчас сказать или сделать.       — Нормально! — шипит Бакуго из-под одеяла. Он прикрывает рот рукой — дышится непросто. Всё потому, что Тодороки, как обычно, слишком мил с утра. Да это ладно, но как на это реагировать после вчерашних слов? — Дай мне поспать! Я только три часа назад уснул!       — Почему? — сон оставляет Тодороки после этих слов. В душу закрадывается подозрение, что это его вина.       Бакуго больше не отвечает, уткнувшись в подушку носом. Ему не хочется думать о чем-то таком сейчас, с утра, когда сон ещё одолевает мозг. Катсуки вздыхает тяжко. Что же происходит с ним сейчас? Он не знает. Это заставляет его прятать от Шото взгляд, но украдкой разглядывать его, пока тот стягивает с себя футболку — Катсуки застывает, чуть приподнявшись. Вчера, в ванной, он смотрел на него, конечно, но ведь не было такого ступора и, что хуже, мыслей странных. Так что же изменяется сейчас? Бакуго рассматривает чужую спину и подавляет в себе желание провести пальцами вдоль позвоночника, увидеть, как плечи его дрожат от этого касания и ухмыльнуться от того, что только на него Шото реагирует так.       Катсуки мотает головой и вновь укрывается под одеялом. Надо бы встать, но он, сжав кулаки и зубы, старается забыть то, что навыдумывал сейчас.       — Так! — подскакивает резко Катсуки, не глядя на Тодороки. — Когда там твой папаша приезжает?       — Около двенадцати, наверное. Обычно так, — Шото думать об этом даже не хочется.       — Давай тогда быстрее в ванную, а потом ноут отнесём и подумаем, что будем спрашивать, — Катсуки, в отличие от Шото, не переодевается и не собирается. По крайней мере, до той поры, когда надо будет уходить.       — Может, лучше не надо? — Катсуки застывает на мгновенье. Всё потому, что в голосе у Шото слышится какая-то немая злость. Бакуго совсем не помнит, когда последний раз слышал такой тон от Тодороки.       — А больше ничего не остаётся, — не оборачиваясь на него, спокойно отвечает Катсуки.       Они заглядывают в кабинет на обратной дороге из ванной. Оба чувствуют странное напряжение, будто что-то упускается из их виду, будто что-то они не заметили. Катсуки волнует это чувство не слишком сильно, а вот Шото не может перестать об этом думать. Они собираются вернуться в комнату, да только на пути им встречается тот, кто должен им уже скорее объяснить, что происходит. Старатель смотрит на них сверху вниз, раздражая тем самым и Шото, и Катсуки, ведь ни один из них не стерпит подобный взгляд — у Шото сразу взгляд становится полон раздражения и злости, а у Катсуки ухмылка на пол лица и спина напряжена. Однако старший Тодороки проходит мимо.       Катсуки уже всё понятно. Ему не нужно разрешения, чтобы включить свой животный инстинкт и превратиться в хищника, спокойно принимая то, что жертва в этот раз слишком сложна на зуб. Катсуки видит его так близко в первый раз — урод он от природы или что-то сделало его таким — Бакуго не важно, но он уже видит в нём мерзавца. Шото замечает это всё в его глазах и не знает, что лучше будет: пустить на самотёк или дёрнуть его за руку, чтобы не натворил глупостей.       Катсуки наблюдает за Старателем, пока тот не скрывается в кабинете. А потом следует за ним, с пинка открывает дверь и чувствует такой прилив сил, что кажется, будто не было практически бессонной ночи.       — Рассказывай! — Катсуки бьёт кулаком по столу, злорадно ухмыляется и действительно думает, что ему сейчас всё расскажут. Шото, кажется, где-то сзади, наблюдает за концертом двух обозлённых взглядов.       — Шкет, ты кто такой? Какое имеешь право врываться так в мой кабинет? — Старатель говорит нарочно медленно, разглядывая Катсуки. Тот чувствует его пронзительный взгляд, и от этого кровь разгоняется в жилах.       — Погоди-погоди, я первым вопрос задал! Так что, будь добр, отвечай, — Катсуки чуть наклоняется, глаза его из-под чёлки смотрят вверх с ненаигранной дерзостью. О, как он рад вспомнить чувства, когда есть достойный враг.       — Сколько наглости… — Старатель с виду совсем не удивлён, но и Катсуки, и Шото чувствуют, как дрожит воздух. — Понятия не имею о чём ты, теперь…       — Не пудри мне мозги, всё ты знаешь, и Айзава знает, зачем вы оба только от нас это скрываете? — Бакуго рычит так громко, что Шото вздрагивает позади, но так, чуть-чуть заметно, всё же раздражения в нём сейчас намного больше, чем чего-либо ещё.       — О чём ты, правда? У тебя поехала крыша, и ты не знаешь на кого накинуться? Ты только скажи, я тебе организую встречу с хорошим доктором, а сейчас вали-ка отсюда, — Старатель рукой указывает на дверь, задержав при этом на Шото взгляд. — Не дорос ещё, чтобы требовать с меня чего-то, о чём я не имею ни малейшего понятия.       — Не зли меня, папаша! — Катсуки поднимает руки, изгибается, чуть ли не на стол лезет, чтобы сунуть искрящиеся руки второму герою под нос. Он бы так и сделал, если бы не почувствовал на плечах чужие ладони.       — Дай я, — Шото смотрит в его глаза, Катсуки не понимает, грозно или умоляюще. Для Катсуки мало просто взгляда, чтобы заставить отступить. Шото понимает это, поэтому отводит его на шаг назад за плечи, сам встаёт перед отцом. Бакуго что-то рычит там, сзади, только Шото старается его не слушать. Слышать, но не слушать. Ведь только его хриплый голос помогает подобрать слова. — Это не займёт много времени. Скажи нам, кто превратил меня в ребёнка? Кто? Зачем?       — Какой раз я должен сказать, что не знаю, о чём вы? Превратил в ребёнка? Ты сам хоть себя слышишь? — они оба спокойны. Но Катсуки почему-то хочется дёрнуться к Шото, схватить его за руку и сказать тем самым, что, мол, всё хорошо, я рядом.       — Я жду ответа, — Шото смотрит холодно, и теперь черёд Катсуки вздрагивать от его голоса. Они молчат. А Катсуки чувствует холодный пот под майкой и на лбу, и что-то здесь не так. Он слышит только тишину. Боже, как его всё уже достало.       — Я уже дал ответ, — Старатель не сводит с Шото взгляда, — если вы вляпались во что-то несерьёзное, то обратитесь к кому-нибудь ещё, у меня есть дела куда важней.       — А-а-а… — тянет Катсуки и подходит к столу нарочно медленно, — так значит работа приоритетнее сына? У тебя как с головой вообще?! Ты хоть знаешь, чем твой сын живёт?! Чем увлекается?! Чем дышит?! Или ты считаешь, что живой и ладно, главное, чтоб воплотил в жизнь всё то, что ты там себе надумал?! — Катсуки кричит, не сдерживаясь, вырываясь из крепкой хватки Шото, и смотрит старшему Тодороки в глаза, оскалившись злобно и сдерживая порыв заехать ему меж глаз. — Знаешь, да даже у меня больше прав называться его отцом, чем у тебя! Да и пошёл ты, ушлёпок чёрствый, без тебя управимся!       Катсуки едва хватает реакции, чтобы отшатнуться назад и не получить по носу. Старатель, конечно, бьёт не серьёзно и почти наугад — этот малолетка бесит его. А Бакуго ведь, неразумное дитя, говорит всё это с ядом в голосе. И ему ведь не приходит в голову ни одной мысли о том, что Старатель считает своего сына настолько сильным, что тот просто обязан справиться сам. Катсуки понимает, что зря нарывается, но… Это же грёбанный Тодороки! Катсуки замечает с ужасом, что из-за Шото творит иногда такой абсурд. А сколько ещё всякого абсурда он из-за него может натворить! Катсуки старается об этом не думать, мысли сейчас должны быть сосредоточены на другом.       Но он переводит нечаянно взгляд на Шото. И пропадают из головы все мысли, переживания, доводы. У того нескрываемый страх в глазах, он приоткрывает рот, чтобы, наверняка, что-то сказать ему. А Катсуки не слышит и не понимает. Старатель тоже замечает этот взгляд и, злясь, медленно, растягивая фразу, выдаёт:       — Не тех ты себе друзей выбираешь, Шото, — Старатель разворачивается к ним спиной. — Я не против того, чтобы ты их заводил, но подумай, не помешают ли они тебе на твоём пути и вообще, может, этот нахал тебе совсем не нужен? Шото будто током бьют. Температура в комнате резко падает. Он готов сорваться в бой, ему не привыкать, не впервой. Так бы и было, если бы не Катсуки.       — А кто сказал, что мы друзья? — Бакуго берёт Тодороки за правую руку, терпя холод, и дёргает его на себя, прижимает сильнее, крепче, успокаивая лучше любого снотворного, валерьянки или чего ещё с подобным действием. — Он мой, папаша! И на этом основании он уйдёт со мной!       У Шото сердце удар пропускает. У Катсуки тоже. Шото слышит это. Смысл сказанного Катсуки не дошёл ещё ни до одного из здесь присутствующих. Поэтому у Бакуго хватает времени вывести Шото в коридор, оставив Старателя в ошеломлении.       — Ты придурок или как? — спрашивает Шото, как только они оказываются за дверью. Удивление сменяется вихрем непонятных чувств одолевающих их обоих разом. Это и радость, и страх, и удовлетворение, и гордость, и много чего ещё. — Ты сказал об этом так громко!       — Не ори! Сам знаю! — Катсуки отворачивается от него. Не нужно этому идиоту видеть его красные щёки и испуганные глаза. Он не имел ввиду то, что подумали эти двое. В его голове эта фраза не звучала так странно и пошло, да и Бакуго не особо думал, когда говорил. Он сам только что понял, что сказал. Да ещё и в лицо Старателю!       Боже, Боже, надо же. Шото не может сдержать улыбки.       Катсуки думает, что им пора бы вернуться.       Домой.