Привязанность

      — Эй, пойдём скорее, — шепчет Катсуки над его правым ухом, прижимаясь плечом к плечу и подталкивая Тодороки к вагону метро.       Чувство опасности заставляет его чуть заметно вздрогнуть. А потом спокойствие расплывается в нём, когда Тодороки берёт его за руку, чтобы не потеряться среди многочисленных людей.       — Что такое? — Шото заглядывает ему в глаза, и Катсуки нервно дёргает рукой.       — Мне кажется… — как мантру повторяет себе под нос Катсуки. Самовнушение — один из тех полезно-нехороших навыков, которыми Катсуки пользуется регулярно.       Тодороки наблюдает за этим странным поведением Бакуго, и невольно теряется в происходящем. Сейчас от него — он чувствует — ускользает та нить, что делала все последние события хоть чуть-чуть логичнее. Чем больше проходит времени, тем больше путается Тодороки. На секунду появляется желание бросить всё — ну случилась какая-то глупость, ну с кем не бывает. Лишь бы унять головную боль, которая всё нарастает, несмотря на принятые не так давно лекарства.       Что-то не так.       И это что-то пожирает Катсуки изнутри. Его природное чувствует, что вот-вот, вот, чуть-чуть ещё. И что-то произойдёт. Что-то, из-за чего он стоит будто на иголках.       В вагоне душно и народу непроглядная, нерасталкиваемая тьма. Но Катсуки всматривается через чужие головы в окно, силясь увидеть там причину своих ненавязчивых страхов. Шото берёт его за руку — Катсуки уже привык к этому, потому даже не смотрит. Тодороки же утыкается взглядом куда-то в пол. Они к друг другу совсем близко. Шото вытирает пот со лба и сдерживает стоны, прикрывая рот свободной рукой. Хочется сказать об этом Катсуки. Возможность говорить пропадает вместе с возможностью видеть.       Что-то не так.       Катсуки чуть дёргается, когда Тодороки кладёт ему голову на грудь, отпускает руку и виснет в таком положении. Сейчас Бакуго рад, что в вагоне много народу — кто-то прижимает Тодороки со спины и не даёт упасть.       — Эй, — Катсуки теребит его аккуратно за плечи. — Тодороки!       Рык оказывается чуть слышным. Гомон и шум со всех сторон отвлекают. Катсуки придерживает Шото за талию одной рукой, другой приподнимает голову за подбородок — у Тодороки приоткрыты губы. Он дышит ртом и чуть постанывает. Бакуго мгновенно теряется и не находит ничего лучше, чем бесплодные попытки тормошить и звать его. Это заканчивается после третьего «двумордый».       Что-то не так.       Катсуки замирает. За спиной. Что-то, кто-то — за спиной. Жар около шеи. Бакуго оборачивается как можно резче, надеясь застать врасплох, но из-за давящей толпы манёвр не выходит. Он рефлекторно прижимает Тодороки ближе, кладёт руку на его затылок. И смотрит в пронизанные светом синие глаза.       Тодороки дышит ему в грудь — Катсуки замечает жар, исходящий от его тела. Он не знает на чём сейчас быть сосредоточенным. Если на Тодороки — мало ли, чего хочет тип со странноватой маской на пол лица и ледяным взглядом. Если на преследователе — кто сказал, что он преследователь? Может, он просто следует своему маршруту. Здесь же много ещё таких странноватых. На этих двоих форма ЮЭЙ — не посмеют тронуть в общественном месте, прохожие успеют среагировать. Так думает Катсуки.       Мысли прерывает звон и оповещение нежным женским голосом об остановке. Катсуки наблюдает за движением, ждёт своей очереди на выход — нужно срочно вывести Тодороки. Но он останавливается. Глядит, как вагон покидает не слишком значительное количество людей. Дрожь пробивает его до нутра. Что-то липкое течёт за пояс. Катсуки понимает — влип. Режущая, сквозная боль заставляет кричать, но крик сдерживают чьи-то руки — вырывается нечто приглушённое. Они теперь у самых дверей. Толпе видно только их спины.       «Чего тебе надо?» — хочет вырваться у него.       Катсуки на секунду становится слишком слаб. Эта секунда позволяет набраться сил, чтобы резко дёрнуть головой и цапнуть нападавшего. И тут же получить ещё удар.       Бакуго кричит. От боли или от неожиданности. Крик разносится над чужими головами — слышно всему вагону. Всего пара секунд, но Катсуки уверен — его слышали. Хоть один такой должен быть. Он косит взгляд в сторону. Девушка, румянец на щеках, телефон в руках. Смотрит ему в глаза. Это её они с Тодороки встретили, тоже на станции метро, когда направлялись сюда. Она смотрела на них с таким же любопытством и смущением. Щелчок затвора. Катсуки стискивает зубы и дёргается в её сторону. Она отворачивается. Фотография сохранена.       — Сво…сволочь, — шипит прерываясь на вздохи Катсуки. — Запомню суку…       Он подаётся вперёд при следующем лёгком качке, прижимает Тодороки к двери, смотрит через плечо в синие глаза. Касается пальцами спины, вытирает кровь о поручень.       — Чего тебе…? — его вновь затыкают.       Катсуки изворачивается, бьёт его локтями в бок на сколько хватает сил и огребает за это третий раз. Боль вырубает его на пару секунд. Он падает на прижатого к стене Тодороки, кладёт голову ему на плечо. Этого хватает, чтобы убедить нападавшего в том, что дело сделано. У Бакуго Катсуки три ножевых. У Тодороки Шото головная боль и муки совести. «Что-то не так, но дело сделано», — думает синеглазый, пряча грязный нож в чехол и выходя на следующей через противоположную дверь.       Катсуки вываливается на перрон, едва успевая подхватить Тодороки и не упасть. Он придерживает Шото за талию, находит силы протащить его до скамьи и скрыться от синих глаз за толпой. Сам плюхается рядом, снимает пиджак и повязывает так, чтобы не было видно раны. Когда он набирает номер скорой, пальцы дрожат. Этими пальцами он потирает глаза, в которых темнота и изредка прыгают солнечные зайчики. Глядит запоздало на название станции, диктует, а потом мысленно ругает медсестру из-за того, что она так долго говорит. Как только смолкает на том конце, Катсуки роняет руку и поднимает голову вверх, и дышит, дышит. А потом смотрит в сторону. Тодороки мирно спит. Ровное дыхание, спокойно вздымающиеся грудь и плечи. Такое мирное выражение лица.       — Эй, двумордый, — Катсуки всё ещё зовёт его так. — Тодороки.       Он тыкает ослабевшей рукой ему в плечо. И, неизвестно зачем, пытается его поднять. Боль пронзает спину, живот и поясницу, кажется, будто змея под кожей извивается — Катсуки падает Тодороки на живот. Два глубоких вдоха. Задержка дыхания. Ткань скрипит, когда Катсуки поднимается, и проходиться по ране. Бакуго зубы стискивает, кусает губы до крови и мычит, терпя звенящее в голове. Тодороки уже сидит на скамье. Катсуки всё равно, что думают о них прохожие. Он насмотрелся уже на прохожих. Хватается за край скамьи, двигается чуть дальше. А затем опускает голову Шото к себе на колени. Катсуки позволяет себе опустить плечи. В глазах рябит как на старой плёнке — он едва различает черты лица Тодороки. Кладёт руку ему на лоб, зарывается пальцами в волосы. Надо же. Так бахвалились, что лучше всех. Что станут героями, что не просто героями, а героями-лучше-всех. У них есть для этого всё: крутая причуда, ум, здоровье и ЮЭЙ. Много чего ещё, но… почему-то ничего из этого не возымело практической пользы. Будь бы в вагоне побольше места — Катсуки бы смог отбиться. Будь бы Катсуки чуть убедительнее — Тодороки поверил бы, поостерёгся. Будь бы они чуть-чуть предусмотрительней и аккуратней — ничего бы не было.       Катсуки перебирает его волосы, стараясь сосредоточится на этом. И всё ещё оставаться здесь. После скорой он набрал сообщение Айзаве. Интересно, увидит ли? И будет ли у него что-нибудь в оправдание? А у Катсуки будет оправдание, после всех его громких слов, которые он наговорил Старателю? Вздох вырывается хриплый. Катсуки только сейчас замечает, что совсем ничего не слышит. Кажется, кто-то топчется то ли сзади, то ли слева — он никак не поймёт: это за ними и стоит поднять тревогу или это врачи пытаются найти их? Зато он прекрасно чувствует, как Тодороки ворочается. Как же хочется отсрочить момент до его пробуждения.       — Катсуки, — с придыханием вырывается у Тодороки.       Катсуки читает по губам. Запоздало кивает и ворочает пальцами в чужих волосах, накручивая разноцветные прядки на указательный.       — Чего? — шевелит в ответ губами Катсуки. И очень надеется, что было слышно.       — Катсуки? — Шото приподнимается. — Что случилось?       — Лежи, — слышно. — Лежи!       Бакуго давит ладонью ему на лоб и Тодороки послушно укладывается назад. Неловко оглядывается вокруг: люди странно на них смотрят. Есть за что. Но мысль эта исчезает из его головы так же быстро, как и появилась. Шото глядит на Катсуки — успевает заметить только спокойный взгляд, а потом ладонь, лежавшая до этого на лбу, опускается ниже, закрывая Тодороки глаза.       — Катсуки, не смешно, — Тодороки касается его руки. Кончиками пальцев до костяшек. По спине непонятной от чего мурашки, — ты чего?       Катсуки приоткрывает губы, чтобы рыкнуть привычное «ничего!». Напрягаются связки — и ничего не произносится в ответ. Даже «просто лежи» или «всё хорошо». Даже с усилием или в расслабленном состоянии. Катсуки пробует второй раз, третий. На четвёртый не остаётся сил. Господи, долго они ещё?!       — Эй, Катсуки!       Бакуго набирает в грудь воздух, стараясь не пробудить уснувший голос, чуть надавливает на лицо Тодороки ладонью, чтобы не возбухал. А потом хватка Шото кажется ему «слишком». Он такой тёплый.       — Катсуки!       Бакуго второй рукой, которая у Тодороки покоится на животе, цепляется за пуговичку его рубашки, перекатывает её между пальцами.       Тодороки убирает чужую ладонь. Катсуки смотрит на него, в него, сквозь него. Что-то не так.       — Катсуки, что происходит? — опять поднимается. Вернее опять пытается, и опять Бакуго давит. Ладонью на грудь, прижимая пуговичку.       Катсуки бы что-нибудь сказал, если бы дыхание не подводило его. Бакуго дышит часто-часто, ртом хватая воздух. Только его что-то не достаёт. Пропадает чувство пуговички под ладонью, Бакуго сбивается со счёта. Сколько он там вдохов-выдохов насчитал у Тодороки?       — Хватит! — Катсуки невольно прикрывает глаза. Шото скидывает руку, опускающуюся на скамейку уже безвольно. — Эй…       Шото тормошит его за плечи — Катсуки морщится и молча кричит. Шото его крик слышит. Сознание воспроизводит его слишком явно.       — Дурак… — рычит Шото тихо-тихо, кладя ладони на щёки Катсуки. — Эй, Катсуки, Катсуки!       Бакуго находит силы приоткрыть глаза — зрачка почти не видно, только самый краешек радужки. Шото подпрыгивает со скамьи, оглядывается, порывается подозвать прохожих.       — Эй, Катсуки, не спи! — тормошит его за плечи и собирается закричать одно единственное…       — Тодороки! — Айзава оказывается рядом, глядит на этих двоих.       Что-то не так.       — Он писал, что на вас напали. Как вы? — Айзава обращается к Тодороки, параллельно осматривая Катсуки. — Ясно. Вы запомнили его?       — Напали? — Шото чувствует, как по спине проходит ток и будто бы его пробуждает. — Что?       Айзава шипит что-то несвязное, развязывая с талии Бакуго пиджак. Шото заглядывает учителю через плечо и рефлекторно зажимает рот рукой. Дрожь по телу, и он чуть сгибается, горбясь, пополам. Но всего на секунду. Что-то заставляет выпрямиться, вновь приобрести «всё-в-порядке» выражение лица. Но всё ещё чуть-чуть дрожать. Айзава оказывает первую помощь — Бакуго бледен как снег. Дышит уже не так часто. Тяжело и медленно.       Вместе со скорой прибывают пожарные, почти десяток. Сопровождают врачей и вызывают переполох на станции. Из-за шума Шото не слышит врачей. Ему только кажется, что из-за шума. Он стоит достаточно близко, чтобы оглядывать Бакуго. Губы чуть-чуть приоткрыты — дышит. Шото считает вздохи. После первого, задерживает дыхание. После второго, оказывается рядом. После третьего — касается его руки своей и замечает холод, сжимает её в своей и подносит к щеке. Сразу исчезают звуки, скамейка, люди. Шото слышит только мерный скрип дыхания, видит только мерно вздымающуюся грудь.       Катсуки отбирают у него почти мгновенно — Шото его руку не отпускает. Айзава отцепляет его и держит, чтобы ничего не натворил. Но звук колёсиков по плитке даёт толчок. Вырваться и побежать — главная цель Шото на сейчас. Белые двери закрываются. Шото не понимает, почему причуду использовать не получается.       — Успокойся, — Айзава держит его. — Успокойся, Тодороки!       — За ним, — Шото смотрит на него. А потом его голос чуть дрожит: — Ну пожалуйста!       И Айзава бы рад утешить его и сказать, что всё в порядке. Всё будет в порядке. Только пальцы всё ещё чувствуют пропитанную кровью ткань.