Привязанность

      У Шото все внутренности поднимаются к ключицам. Отвратительное чувство беспокойства расползается под кожей, заставляет ёжиться, сжимать кулаки до мелкой дрожи. Машина кажется слишком тесной, воздух — тяжёлым. Скорая прячется за горизонтом. И вот теперь-то становится действительно невыносимо.       — Ну скорее, — говорит Шото, изредка покусывая губу. — Чего Вы медлите?       — Успокойся, — это единственное, что слышит Шото последние пару минут.       И именно это единственное, на что Шото сейчас не способен. Впереди дорога кончается неизвестностью. Хочется скорее достигнуть её конца, чтобы узнать как там Катсуки. Или лучше не достигать, чтобы не увидеть чего-то страшного. Шото не знает, чего он хочет больше.       Упрекает себя сейчас за всё то, что произошло с Катсуки — то, что делает сейчас Шото. «Идиот» — великое мнение о себе. Губы искусаны, волнение клубится в венах. Дыхание на секунду прерывается, когда до ушей доносится скрип шин, тело подаётся чуть вперёд, а взгляду попадается машина скорой с распахнутыми дверями. Покалывание в ногах никак не мешает — Шото мчится внутрь, подлетает к стойке регистратуры.       — Бакуго Катсуки, — голос дрожит.       — Реанимация, дальше по коридору, — она говорит что-то ещё, Шото уже мчится туда.       — Всё равно не пустят, — Айзава ловит его почти за шкирку, останавливает, чтобы посмотреть в упор, с лёгким раздражением во взгляде. — Возьми себя в руки.       «Возьми себя в руки» — разносится эхом по комнате, телу, мыслям. Мыслей, кстати, ненужных развелось в его голове столько, что уже себе не хочется доверять. Как он там? Что с ним? А главное…. Шото бы сейчас отдал многое, чтобы очистить эти мысли, оказаться в своей комнате где-то месяц назад и никуда-никуда не ходить, запереться, чтобы ничего не случалось. Ладно, он был к подобному готов, ведь примерно такой и должна быть жизнь Героя.

***

      Час, два, шесть. Глаза устают всматриваться в горящую надпись «Реанимация». Когда же она, наконец, потухнет? Айзава сидит напротив, скрестив руки на груди. Попытки уговорить Тодороки уйти провалились с треском. С таким же, с каким аккуратно рушится их со Старателем нелёгкий план. Глупо было полагать, что у этих детей что-нибудь да получится. Дети загнали их в тупик, выхода теперь не осталось.       — Поспи хоть пару минут, — Айзава поднимается и пересаживается к Тодороки. — Переживаниями ничего не исправишь.       Шото кидает на него усталый взгляд. Смотрит долго, вкрадчиво, будто бы стараясь разглядеть что-то в чужих глазах. А потом Шото отворачивается и вновь впивается взглядом в неоновую табличку над дверью.       — Вы… — внезапно начинает Тодороки, — знали?       Дыхание перехватывает у обоих. Каждый из них не в силах прочитать друг друга или хотя бы предположить, о чём другой думает.       — О чём? — увильнуть от разговора не получится. Айзава напрягает невольно плечи.       — Нет, ни о чём, — затухает голос Тодороки.       Затылком Шото касается холодной стены, старается игнорировать заинтересованный взгляд учителя. Игры взрослых не для них. А Шото чувствует себя участником подобной игры. Он, наверное, воспринял бы это абсолютно спокойно, даже бы сам согласился на участие, вот только теперь, когда «игра» заходит настолько далеко… Отступать больше некуда. Перед глазами так темно. Голова наполняется свинцом. В его жизни мысли всегда весили очень много. И он справлялся. Теперь же…       Айзава чуть дёргается, когда на плечо опускается мальчишеская голова. И слава Богу. Короткий выдох вырывается, когда шум за дверью реанимации становится тихим-тихим, а потом и исчезает вовсе. Замечательно. Но Айзава не двигается с места. Ещё пять минут. Хотя бы пять минут дать поспать несносному ребёнку.       Скрип двери привлекает внимание. Почти будит Шото.       — Как он? — как можно тише спрашивает Айзава.       — Жить будет, — и можно облегчённо выдохнуть. — Но навестить можно будет не раньше следующей недели. Счёт за лечение спросите в регистратуре.       — Хорошо, — кивает Айзава и обращается к Тодороки. — Слышал?       Шото всё ещё держит глаза закрытыми. Так легче. Катсуки живой — и это главное. Вдох-выдох. Это, оказывается, так тяжело. Где же они так нагрешили, чтобы быть для кого-то целью? Шото бы понял, если бы они были уже состоявшимися героями, стоящими в первой тройке. Тогда бы да, была бы логика. Сейчас же… Они просто дети.       Сейчас нужно набраться сил пережить неделю до того момента, когда можно будет навестить Бакуго Катсуки.

***

      Следующий день, к сожалению, рабочий. Шото так и не смог заснуть ночью. После двадцати минут отцовских нравоучений и одного «тебе это не на пользу» голова гудит так, словно внутри бьют по колоколу кувалдой. И этот колокол порождает рой мыслей. Негативных.       В школу его отвозят на машине с чёрными тонированными стёклами. Личный водитель, которого Тодороки иметь совсем не хочет. Но оно ладно. В телефоне, под временем, появляется заметка: «Осталось 7 дней». Этот счётчик заставляет вздохнуть и почувствовать невольную несправедливую тоску. Чего-то не хватает. Кого-то не хватает. Ладно, чёрт с этим.       В школе такие незнакомые коридоры. «Привет», «ты здесь» и «наконец-то» — когда это люди, облепившие его на пороге класса с утра, стали так о нём беспокоится? Он, конечно, улыбается. Старается беззаботно, но что-то плохо у него получается. Это многие замечают и решают оставить его наедине с самим собой. Уроки тянутся. Шото старается слушать, но пропущенное время даёт о себе знать. Слава Богу, не трогают, он бы не стал отвечать. Интересно, как это всё потом нагонять будет Катсуки? Подобные мысли заставляют вытащить из школьной сумки запасную тетрадь и начать дублировать то, что объясняет учитель и в старую, и в новую тетрадь. Надо будет сходить к Бакуго домой, взять его тетради. Ведь ничего, если в них будет почерк Тодороки? Катсуки ведь понимает его почерк?       Уроки заканчиваются, и Шото, игнорируя всех, кто пытается с ним поговорить, мчится к выходу. Уговорить водителя заскочить в «одно особенное место» оказывается довольно сложно, но выполнимо. Мать Катсуки, удачно, оказывается дома. Шото хватает пары минут, чтобы собрать тетради Катсуки, попрощаться с Мицуки и вернуться в машину. Дом встречает холодностью. Но Шото всё равно. Он идёт к себе, закрывается в комнате, вытаскивает тетради и принимается переписывать. Аккуратно, почти каллиграфически выводя все буквы. Пусть хоть что-нибудь займёт его, пока собственные мысли не съели его живьём.       Он ложится поздно ночью, почти под три. Домашнее сделано. Все пропущенные темы переписаны дважды.

***

      Утром первоочерёдная задача — сменить заметку. «Осталось 6 дней». Потом вздохнуть, умыться, позавтракать, подумать о том, что всё, наконец, возвращается в норму. Какая же раньше странная была у него норма. Опять машина, водитель, ребята, которые сегодня чувствуют себя чуть смелее вчерашнего и не стесняются задавать вопросы, вроде «что случилось?» Шото отвечает: «Ничего». И проходит на своё место. Готовит учебники, ручку и две тетради. И упирается взглядом куда-то в окно. Нет ничего, что привлекло бы его внимание там, но сейчас это интереснее всего.       После третьего их обрадовали. На четвёртом-пятом физ-ра и спарринг. У Шото лицо вытягивается, когда он слышит это, ведь так давно он не занимался ничем подобным. И то, что после двух минут рукопашного боя с Киришимой, он уже лежит на земле — ожидаемо.       — Что с тобой? — спрашивает его Эйджиро после. — Кстати, где Бакуго?       — Скоро будет, — холодно отвечает Шото. Что-то как-то ему не хочется, чтобы кто-то знал, где сейчас Бакуго и уж тем более — хотел его проведать. Ну уж нет. Тодороки чуть дёргается, когда осознаёт эти мысли. — Всё в порядке, не беспокойся.       А говорит всё равно о том же.

***

      Третий день венчается убогим серым утром. Чувства жгут нутро. Шото становится слишком резким. Это всё делает с ним вина. Обдумывая произошедшее, он в который раз понимает, что не будь его — не было бы и проблем. Ни у кого. Странный вывод, но, тем не менее, имеет место быть.       Уроки-уроки-уроки — это так занимательно, особенно, если бесконечно. Шото старается запоминать всё, что говорят, чтобы потом рассказать об этом Катсуки. Сегодня, в компании двух идиотских «телохранителей», ему разрешили сходить в спортзал. Ну разве не замечательно. Дома есть и тренажёры, и всё прочее. Но хочется именно в зал. Там он проводит львиную долю вечера и находит это великолепно-замечательным. Надо будет как-нибудь сходить сюда с Катсуки. Или не сюда. В любой-другой спортзал. А ещё провести с ним рукопашный. Их раньше было несколько, но тогда они не ценились.       — Ещё чуть-чуть, — меняя цифру в заметке, шепчет Шото.

***

      На четвёртый день происходит нечто странное: Айзава зовёт его в учительскую. И они остаются там вдвоём ровно на один урок. Учитель, наконец, находит важным посвятить Тодороки хоть немного в то, что происходит. Потому на столе стоит стакан и пузырёк с успокоительным.       — Ты был нужен ему, чтобы добраться до твоего отца. Поэтому я тебе сразу сказал: оставьте нам. Вы же не слушаете. Самовольничаете. А разошлись бы — всё было бы в порядке. В следующий раз слушайте старших, хорошо?       Вопреки ожиданиям Айзавы, Шото не кричит, не осуждает, не протестует. Он впивается взглядом куда-то в пол, сжимает руки в замок. Виновный найден. Шото вновь убеждается в своих идеалах.       — Вы же его поймали?       — Нет, но он уже на крючке.       Почти хватает, чтобы успокоить Шото и окунуть его в омут мыслей о том, как же сейчас будет правильней поступить. Разозлится — натворит мно-о-ого всего, о чём потом абсолютно точно жалеть будет. Проигнорирует — разве можно подобное игнорировать? Получается, Катсуки страдает из-за него. Из-за него чуть не лишился жизни. Тодороки останавливается посреди пустого коридора.       Может, лучше быть подальше от Катсуки?

***

      На пятый день Тодороки решает не переставлять цифру в заметках. Чтобы сохранить призрачное чувство того, что нужно ещё подождать. И чтобы это чувство вечно теплилось в нём. Тогда он не побежит к Катсуки при первом удобном случае, ведь каждый день будет оправдание, что ещё «осталось 3 дня». Так мало.       Шото идёт с этим чувством в школу как будто с дырой в груди. Ой, зачем из этого выстраивать такую драму? Об этом Шото спрашивает себя ещё с самых первых дней, проведённых с Катсуки. И так и не находит ответа. Расписание каждого дня уже выстроилось: учёба, дом, тренировка, домашнее, сон. Разве не замечательно?       Только к вечеру, открывая свою тетрадь, Тодороки находит чужую. Открывает невольно страницы, исписанные не его почерком. Проводит по нему пальцами, ощущает выступы, Катсуки давит на ручку. Вывод сделан неосознанно, и он подвёл мысли к Катсуки. Когда же он исчезнет из головы? Пусть он поправится, выучится, всё у него будет хорошо. Только с ним больше пусть не связывается. И тогда всё будет…       Шото посвящает себя работе. Над домашним, над телом, над собой. А потом, когда солнце ослепляет последними лучами, он распахивает окно, опирается руками на подоконник и просто глядит вперёд. На город, в котором потеряна одна из больниц, надо, кстати, выбросить бумажку с адресом. На солнце, которое завершает ещё один день, усиливает тоску и обостряет желание переставить цифру в заметке. На несколько теней у ворот, играющих в кошки-мышки. Боже, неужели нашёлся такой дурак, который полезет в дом ко Второму герою? Видимо, да.       Шото закрывает окно, выходит из комнаты, из дома, но уже никого не видит.

***

      Шестой день и всё ещё «осталось 3 дня». Шото не может встать с кровати. Перенапряжение, что-нибудь ещё — не важно. Кажется, будто голова сейчас разорвётся. Как прекратить думать?       — Шото, как ты? — приглушённое из-за двери. Фуюми.       Ответить не получается. Шото не закрывался вчера. Может, она войдёт? И Фуюми заходит, глядит на него пару секунд, а потом срывается и практически подлетает.       — Что такое, Шото? Где-то болит?       Такое её беспокойство напоминает немного то, которое исходило от Катсуки. Таблетки тоже остались у Катсуки. Шото тянет руки к сестре, находит силы приподняться, обнять её и прошептать почти что в ухо: «всё в порядке». Погладить её, такую взрослую, по голове и самому воспрянуть духом. Вернуться к привычному расписанию.       Учёба, дом, тренировка, сон.

***

      В последний день Шото решает удалить заметку. Всё, хватит. Завтра можно будет сходить к Катсуки. Но он не пойдёт. Сам себе пообещал, что не пойдёт. А после школы всё равно ищет в магазинах фрукты. Какие там любит Катсуки? А, ладно, всего понемногу — с чем-нибудь да угадает. Фрукты эти он кладёт на кухонную тумбу, оправдываясь про себя, что это для того, чтобы подкрепиться после тренировки.       Однако после тренировки всё остаётся на прежних местах.       Вечер проходит за странным занятием: Шото раскладывает тетради в две стопки. И невзначай любуется чужим почерком.

***

      Всё, наконец-то, сегодня можно! Шото счастлив, как бы ему не хотелось скрыть это от самого себя. Он мотает головой. Сначала в школу. К Катсуки — после.

***

      А у Бакуго время течёт по-другому. Ходьба по коридорам больницы, опираясь плечом о стену, пока его не видит врач, — единственное развлечение. Ему сказали, что покинуть это место он не сможет ещё очень долго. Катсуки уже начинает волноваться, что школу такими темпами он может не закончить. Волнует кое-что ещё. Как там Тодороки? Должен быть в порядке. Катсуки помнит его испуганный взгляд. И звук сирен тоже помнит. Шото должен быть в порядке. Нет смысла об этом беспокоиться.       Из всего у Катсуки с собой только телефон без интернета. Но и ему находится применение. Катсуки написал Тодороки за эту неделю столько писем. В каждом спрашивал о том, как у него дела? Всё остаётся в черновиках.       Больничная еда — отстой по большому счёту. И, нет, не из-за качества, а из-за того, что однообразно. Катсуки не придирчив, но всё же.       Каждый день уходит пару часов на перевязку. Ужасно долго. И больно. Правда, Катсуки никогда не признается в этом.       Утро субботы встречает утренней прохладой. На ночь забыли закрыть окно. Катсуки и не возражает. Пусть будет чуть прохладней.       Завтрак приносят прямо в палату. Он, кстати, только вчера переехал в обычную одиночную. Кто, интересно, оплатил ему отдельную палату? В дверь стучат совсем неожиданно. Катсуки врёт сам себе, что неожиданно.       — Привет, — улыбается Тодороки, закрывает дверь и остаётся у порога.       — Привет, извини, вставать нельзя, не соизволишь сам подойти? — с привычной издёвкой говорит Катсуки, скрывая непонятную радость в голосе.       — Конечно.       «Как-то не разговорчив» — думается Катсуки. Что-то неладное чувствуется, когда в руке у Шото сверкает скальпель.