У Ени-сая

Если бегу по широкой степи, Много подлых следов остается, В этой степи так уж ведется, Коль у подлого скот пропадет. На «подлого» волка вина та падет. Если съел вина вся моя, Если не съел вина все ж моя. Если пробегу по песчаной степи, Много неважных следов остается, В этой степи так уж ведется, Даже если у злого овца пропадет, На «злого» волка вина та падет. Если съел вина вся моя, Если не съел вина все ж моя. (за основу взят хакасский тахпах «Рыдание волчонка». Это упрощенный и адаптированны перевод) Девушка сквозь звенящую какофонию звуков услышала женский голос. Песня, льющаяся живительным нектаром, разгоняла недомогание. Волица вслушивалась в неизвестные ей слова, пытаясь понять, что они значат, но кроме того, что песня несла налет печали и отрешенности, ничто не могло подсказать ей, о чем она. Тело, налитое свинцом, было неподвижно. Мокрая одежда, прилипшая к телу, холодила его. Девушка начала дрожать под холодным ветром, она чувствовала, как лежит на земле, а хвойные иголки неприятно кололи спину сквозь рубаху. Рядом с ней раздался шорох, сила что сокрыта в песне, стала сильнее. Огромная черная тень прошла к ней, но вместо того, чтобы причинить боль, она легла рядом с девушкой, согревая своим теплом. Мягкий мех защекотал щеку девушки. Ей захотелось узнать, что за зверь оберегает ее. Едва продрав слипшиеся веки, Волица увидела небесный свод с мерцающими звездами. Сильный запах хвои ударил в нос, а его источником была черная Тень. Она повернула голову, и ее глаза встретились с серебряными огнями, теперь уже открывшими правду, скрытую за ними. Не звериный то был взгляд, а человеческий. Огромный черный волк лежал подле девушки, он не скалился, и холка его не вздымалась при виде человека. Серебро его глаз отражало бескрайнюю мудрость леса, и даже капли дикости в них не проскальзывало. Она смотрела вглубь глаз зверя и заметила усмешку. — Проснулась наконец, хынчан, — зверь нежно потерся мордой о щеку девушки, — едва подоспела к тебе, еще б немного… — взгляд зверя стал суровым, как у родителя, ругающего своего ребенка. Волица начала озираться, пытаясь понять, кто говорит с ней. Зверь же внимательно следил за каждым ее движением, — меня ли ищешь? — волк ткнулся мордой в девушку, привлекая ее внимание. — Это ты сказал? — девушка привстала и протянула руки к волку. Зверь покорно опустил голову, позволяя Волице теребить свои уши и дергать усы, — разве ж могут звери дикие разговаривать? — девушка улыбнулась зверю. В сердце заворчало теплое светлое чувство, когда она в очередной раз прижалась к морде волка. Волица сама себе поражалась: где это видано, чтобы дикого зверя как щенка тискать можно было? — А откуда ты знаешь, что не могут? — вновь раздалась мыслеречь в ее голове. Волк своей головой подтолкнул девушку, призывая встать, — залазь на мою спину, негоже в тайге ночью быть. Ночь время лесных духов, а лес их дом. Опасно здесь оставаться. Девушка встала и осмотрелась. Темный непроходимый лес, что окружал их, ожил. Только сейчас, оторвавшись от своего защитника, девушка ощутила опасность, исходящую из глубин тьмы. Ветер пробирал до костей, а уханье совы откликалось еканьем сердца. Издалека послышался едва различимый шепот, под давлением лесного духа Волица невольно сжалась. Сердце сковал страх, не могло оно сопротивляться лесной силе. Громкий рык разорвал лесную волошбу на куски, а серебряные огни заблестели подобно ночному светилу. В этих очах Волица нашла успокоение и в пару шагов оказалась подле волка, что своим присутствием разгонял злую силу. Прижавшись к нему, она поняла, что ее лесной друг не просто огромный, зверь давно уж перемахнул медведя. Никогда девушка не видела подобных зверей, только в сказках слышала о волках-тучах, что слугами Морухи были. Вспомнив сказки, что еще в детстве матушка рассказывала, она отпрянула от волка. Стоило ей это сделать, как лесная сила вновь напала на ее душу, стремясь поглотить и утащить из тела. С одной стороны были злые духи леса, а с другой слуга богини смерти Морухи. Бес-волк, что так ласково к ней относился, мог обманом увести ее в чащу, но и уйти отсюда она не смогла бы. — Боишься? — глаза волка серебряными кинжалами устремились к девушке. Она не боялась. Сердце ее птицей вилось в клетке тела, стремясь вернуться к черному зверю. Больно ей было от мысли, что расстаться надо с волком. Потому, поборов доводы разума, сердце ознаменовало свою победу, когда Волица подступилась к нему. Черный волк лег на землю, подставляя свою широкую мохнатую спину девушке. Забравшись на него, она крепко вцепилась в густую шерсть, и в тот же миг зверь сорвался с места и в несколько прыжков взобрался на скалу, неизвестно откуда взявшуюся. С нее была видна река, а с другой стороны реки огни. Не успела девушка разглядеть всего, как черная тень помчалась дальше по склону, взбираясь все выше и выше. Словно ветер, волк маневрировал меж деревьев, не издавая при этом ни звука. Ночным духом он летел сквозь чащобы, не встречая преград. Ветер бил Волице в лицо, глаза слезились от потока. Ей хотелось откинуться, развести руки в стороны, чтобы почувствовать силу бега зверя в полную силу, но страх сорваться останавливал девушку, не давая насладиться мгновением. Прыжок, скачок, и вот наконец они забрались в глухую непроходимую тайгу. Когда зверь остановился, девушка увидела вокруг себя еще более густой лес, чем прежде, но в отличие от предыдущего, это место не вселяло в нее страх и волнение. Оно, казалось, было окутано вуалью спокойствия и тишины. Не такой тишины, от которой становиться жутко и ждешь чего-то неладного, а той, которая сморит любого, давая долгожданный покой каждому, кто придет в это место. Пройдя немного дальше, волк вывел ее на небольшую поляну, окружённую неприступными станами леса. На той поляне стояло странноватое жилище из дерева и какого-то материала. Волк направился прямо к юрте, вход ее был плотно завешан шкурой животного. Возле входа зверь остановился и, присев, позволил девушке спуститься. Лапой он открыл полог шатра, впуская ее, а когда Волица не зашла, он пихнул ее внутрь мордой. Под силой толчка девушка влетела внутрь, упав на мягкий пол, покрытый шкурами животных. Тепло внутри юрты начало смаривать девушку, а мягкие шкуры, на которые она упала, не давали встать. Волк же зашел внутрь и по-хозяйски улегся рядом с девушкой. Огромной мордой он придавил ее, не позволяя подняться, да и сил у нее особо не было. Так и уснула Волица в неизвестной ей глуши, вдалеке от дома, охраняемая «злым» духом тайги. Сквозь щель входа пробивались лучи солнца, нахально бегая солнечными зайчиками по коже спящей девушки. Один из лучиков приземлился на ее лицо, разогревая кожу и призывая проснуться. Девушка в полусне отвернулась от надоедливого солнца. Прижавшись к чему-то теплому, Волица почувствовала запах хвои. Она потянулась к зверю, что был источником запаха, но вместо лохматого существа рука ее коснулась гладкой кожи. Девушка нахмурилась и с большим нежеланием открыла глаза. Вместо черного меха ей предстала тёмная макушка с легким отливом рыжего, а вместо волка с ней лежал человек. Девушка в испуге отпрянула, попутно толкнув незнакомца, взгляд ее упал на собственное нагое тело. Щеки ее заалели, и она прикрылась первой тряпкой, попавшейся под руку, а возглас возмущения встал поперек горла. Незнакомец возмущенно что-то пробормотал и привстал. Волица поняла, что немного ошиблась. Незнакомец оказался незнакомкой, в заблуждение ее ввела короткая стрижка. Девушка была в чем мать родила, также как и Волица. Она помотала головой, пытаясь скинуть последние остатки сна, и с удивлением посмотрела на девушку. — Ты чего подскочила, хынчан? — знакомое слово заставило Волицу внимательнее посмотреть на собеседницу. Ее глаза столкнулись с серебряными омутами, в которых играли огоньки озорства. — Ты… — девушка не знала как выразить свои мысли в слова. Глаза ее блуждали по нагому телу девушки, а румянец становился все заметнее. — Что я? — звериный оскал украсил лицо незнакомки, а запах хвои заполнил юрту. — Ты тот самый волк, — с силой вытолкнула слова Волица. Она знала, что ученики волхва могли обращаться в разного зверя, но никогда она не слышала, чтобы волк-туча превращался в человека. — Почему ты думаешь, что я волк-туча? — девушка вздрогнула под внимательным взглядом жидкого серебра. — А разве нет? Матушка всегда говорила, что на другой стороне реки живут бесы и нечисть всякая. — Чему ты веришь больше? Собственным глазам или присказкам всяким? — голос девушки-волчицы звучал обиженно и холодно. Подобно игле пронзили слова сердце Волице, не хотелось ей, чтобы волчица обиду на нее держала. Сама мысль об этом причиняла боль, будто розгами бьют. — Собственным глазам… Произнесенные слова заставили зацвести улыбку на лице волчицы, взгляд ее из кинжалов вновь стал полон нежности. Солнечным светом озарилось лицо Волицы в ответ на улыбку. — Ну что ж, раз собственным, так собственным. Как же тебя звать, хынчан? — Волицей меня зовут, а тебя как величать? — Хара Пӱӱр* [пюур]. Но для тебя будет сложно, так что величай меня Хара, - волчица хищновато улыбнулась.