Красная роза шепчет о страсти

Она сразу его увидела. И нет, она его не искала. Просто подняла взгляд, оглядывая комнату, и увидела. Она, наверное, даже не заметила, но на пару секунд люди вокруг них перестали существовать, музыка перестала играть, перестали тяготить руки партнёров. Сердечко билось бешено, а дыхание спёрло. Всего пара секунд, но они были. А затем их взгляды расстались. Кто именно отвёл взгляд первым, сказать было невозможно. Гермионе показалось, будто её вытащили из воды, так сбил её с толку вдруг ставший отчётливым шум. Она быстро оглянулась на Нотта. Тот встретился с ней взглядом, улыбнулся, как показалось Гермионе, слегка натянутой улыбкой, но она решила не придавать этому значения. Не сейчас, по крайней мере. Немного успокоившись, Гермиона оглядела, наконец, само помещение. Признаться, Слизнорт украсил свою комнатушку довольно недурно. Жёлто-зелёные тона правили балом, являя собой довольно гармоничное сочетание. Людей было не слишком много. Не больше двадцати человек со всех факультетов. Пуффендуйцев правда было поменьше, их факультет славился патологической невезучестью в зельях. — Присаживайтесь, присаживайтесь, дамы и господа! — елейным голосом приглашал их Слизнорт. И все постепенно расселись, приступая к празднеству. Еда была, естественно, изумительная. Слизнорт для своих вечеринок заказывал всегда только деликатесы, наверное, чтобы разговорить студентов. Гермиона переглянулась с Гарри. Оба наколдовали маленькие мешочки, в которые сложили пару пирожков, располагавшихся в центре стола. Профессор удивлённо и даже слегка растерянно воззрился на своих учеников. — Это для Рональда, профессор, — спокойно пояснила Гермиона, укладывая в мешочек последний пирожок. Профессор весело рассмеялся. — Мистеру Рональду следовало бы проявлять больше усердия, и, может быть, тогда он бы смог насладиться пирожками в полной мере, — благодушно заметил он, возвращаясь к прерванной беседе с несколькими когтевранцами. Но Слизнорт не собирался зацикливаться на ком-то одном. Он постепенно переходил от общения с одними студентами к другим, пытаясь узнать о них как можно больше и даже быстренько прорекламировать работу зельевара. — Я предлагаю сделать маленький перерыв! Я покажу вам фотографии своих бывших учеников, о, как они были талантливы…а затем мы перейдём к десерту, — Слизнорт с лёгкостью скакал от лёгкой печали к совершенной беззаботности. Ученики, не слишком-то охотно, повставали с мест и отправились в маленькую галерею, где у Слизнорта были развешены десятки фотографий. Гарри, знавший, кого увидит в этой галерее, первый поспешил за профессором, забывая временно о своей паре. Теодор галантным жестом отодвинул Гермионе стул и подал руку, чтобы та последовала за ним. Гермиона, слегка утомлённая несвободой, к которой обязывала такая обходительность, всё же благодарно ему улыбнулась. Первой, о ком говорил Слизнорт, конечно, была Лили. Гермиона полагала, он делал это в угоду Гарри, к которому питал нескрываемый интерес. Но разве это важно, если твой друг улыбается? Он так любил слушать о своих родителях, пускай одно и то же, но это дарило ему такую желанную связь, помогало верить, что они действительно были и были потрясающими, если так много людей помнит о них. Гермиона нежно улыбнулась, радуясь, что этот вечер дал ему возможность единения с семьёй. Они с Ноттом прошлись вдоль завешанных фотографиями стен, рассматривая людей, бывших когда-то учениками Хогвартса. Это всегда завораживало Гермиону. История. Великие люди, бродившие по тем же коридорам, по которым бродит сейчас она. Но Гермиона быстро утомилась, толкаясь среди желавших рассмотреть фотографии. — Я отойду, — не дожидаясь ответа, Гермиона отошла к маленькому столику с напитками и, взяв вишнёвый пунш, осталась стоять в сторонке, поглядывая на всех со стороны. Она знала, что Нотт с удовольствием принёс бы ей напиток, но ей хотелось сделать это самой. Она отчётливо поняла, что одной из причин, почему он тяготит её, было его постоянное присутствие. Гермиона любила свободу. Гарри и Рон, сколько бы они ни опекали её и как бы часто ни были рядом, не переходили границы, всегда оставляя ей достаточно времени для себя. Теперь же это время занимал Нотт, да и то, кажется, ему было этого времени мало. Неуловимым ощущением, каким-то внутренним чутьём Гермиона осознавала, что ему хочется большего, что этот человек хочет поглотить её, занять слишком твёрдую позицию в её жизни. По его иногда хмурым взглядам и случайно срывавшимся недовольным возгласам, Гермиона понимала, что он прячет под своей очаровательной улыбкой нечто большее и необязательно приятное. Гермиона наслаждалась минуткой одиночества, потягивая прохладный напиток. Глаза её бесцельно блуждали по толпе, избегая одной единственной цели. Но долго избегать неизбежного невозможно. К тому же, если быть честной, ей так хотелось на него посмотреть! Он стоял тоже в сторонке от всех, оставив свою пару любоваться фотографиями её родителей. В отличие от Гермионы его интересовали закуски. Одну за другой он запрокидывал тарталетки с различными начинками. Он почти не делал паузы после поглощения одной, как в рот уже летела другая. Гермиона изумлённо уставилась на него. А они ещё шутили над Роном насчёт его прожорливости. Малфой, наконец, оторвался от тарталеток, но зато схлопотал по носу заколдованной кувшинкой. Эти красивые, золотые цветочки хаотично парили по всему помещению, создавая лёгкую, сказочную атмосферу. Но они были коварны. Если кто-то подбирался к ним слишком близко, они немедленно раскрывались, одаривая проходящего плохо смываемой жёлтой пыльцой. Любимой их целью, по необъяснимым причинам, был нос жертвы. Так вот, Малфой угодил в поле зрения именно такой кувшинки. Звонко чихнув, он яростно потёр ярко-жёлтый нос. Пыльца никак не хотела стираться и только расползалась по щекам, угождая ему даже на лоб и беспощадно щекоча нос, от чего Малфой разражался серией чихов. Наконец, Малфой, решив, что пора переходить к усиленным мерам, воровато оглянулся в надежде, что его никто не видит. Смеющаяся Гермиона, едва державшаяся уже на ногах, являлась обратным тому доказательством. Одной рукой она прикрывала рот, а второй ухватилась за столик, чтобы не потерять равновесие. Малфой скрестил руки на груди, сощурив глаза и качая головой, словно предостерегая её. Да, его взгляд не предвещал ничего хорошего. Пока вдруг Гермиона не заметила коварную искорку в его устрашающем взгляде. Но было уже поздно. Через секунду у неё перед лицом замелькало что-то жёлтое, и Гермиона не успела даже махнуть рукой, как нос защипало от залетевшей туда жёлтой пыльцы. Малфой заколдовал ближайшую к ней кувшинку. Гермиона ахнула и тут же пригрозила парню кулаком. Но, пока никто не заметил, нужно было привести себя в порядок. Быстренько оглядев остальных участников, всё ещё любовавшихся коллекцией Слизнорта, Гермиона поспешила к выходу. Зайдя в уборную, она приступила к усиленному натиранию своего носа. Но не успела она оттереть и пятой части кончика, как послышался скрип открываемой двери. Её брови стремительно поднялись к макушке, когда она увидела вошедшего. — Малфой, это женский туалет! — возмущённо заявила она. — Плевать, он ближе, Грейнджер. Он подошёл именно к той раковине, где умывалась она. Их было несколько, очевидно. Шесть, если быть точным. Шесть отменных, прекрасно работающих раковин. Но ему, по-видимому, приглянулась именно эта. — Подвинься, Грейнджер, — он слегка толкнул её бедром, отодвигая. — Малфой! — Гермиона буквально оторопела. Но он уже спокойно умывался, намурлыкивая себе что-то под нос. Девушка хмыкнула, упирая руки в боки. Слегка шевельнула палочкой не произнося ни слова, и струя воды поменяла своё направление, устремляясь теперь прямо Малфою в лицо. — Эй-эй! — Малфой, получив приличную дозу освежающей воды себе на волосы, лицо и одежду, отскочил в сторону. Струя как ни в чём не бывало потекла дальше. — Грейнджер! — крикнул парень, стряхивая с себя воду. — Мм? — сама невинность, Гермиона демонстративно приподняла бровь. — Ну, Грейнджер, — он явно готовил для неё что-то страшное. Взмах палочки. Щёлк. Все краны поворачиваются, и вода с шести разных направлений устремляется за Гермионой Грейнджер. Её глаза на секунду расширились от ужаса, но соображала Гермиона всегда быстро. В последнюю секунду, выставив щит, она отразила воду, разбившуюся потоком у её ног. — Смирись, Малфой, — беззаботно пожала плечами девушка. Малфой выглядел насупленным, и Гермионе он показался таким…таким слабым, милым, беззащитным, таким, каким она никогда его не видела раньше. Это чувство, это видение почти разбивало ей сердце, так сильно оно было. Она подошла к нему поближе и, взмахнув палочкой, наколдовала тёплый поток воздуха. Магический фен. Малфой не возражал и даже стал демонстративно наслаждаться теплом, то подставляя ей шею, то голову, то руки. Гермиона разглядывала его теперь не украдкой, не стесняясь и, более того, восхищаясь его тонкими, ледяными чертами. В этой ледяной красоте была такая сила, такая мужественность и в то же время такая беспредельная слабость и одиночество. Оказалось, что за оболочкой под названием «Драко Малфой» прячется что-то безгранично непознанное и невероятно притягательное… Ведь ей не хотелось отводить от него взгляда. Закончив просушку, она не сразу отошла, и он не отошёл сразу тоже. Они постояли друг напротив друга всего в паре шагов, вновь встречаясь взглядами и позволяя себе ненадолго забыть обо всём, что выходило за пределы этой комнаты. Так странно, но их взгляды притягивались друг к другу, не желая отпускать, не желая расставаться. Казалось, через эти гляделки они узнавали друг друга. Ведь глаза, как известно, зеркало души. Но разорвать эту нить пришлось бы всё равно. — У тебя всё ещё жёлтый нос, Грейнджер, — произнёс Малфой, разрушая тишину, но не отводя взгляда. Первой отвела взгляд Гермиона. — Оу, — произнесла она смущённо, направляясь к раковине. — Но ты могла бы так и оставить, тебе идёт, знаешь, эдакая изюминка, — сообщил он ей, подходя к соседней раковине. — Не обольщайся, Малфой, твой нос тоже не так-то чист. Умывайся скорее или я заколдую его вечными чарами. Малфой изобразил гримасу ужаса, но умыться поспешил. К тому же от этой пыльцы нещадно чесался нос. — Иди первый, — мотнула головой в сторону выхода Гермиона, когда они закончили отмываться. — Боишься показаться со столь сногсшибательным слизеринцем? Думаешь, я отобью у тебя Нотта или Поттера? — он, специально растянутым движением, откинул чёлку со лба. — Ты такой болтун, Малфой, — она закатила глаза. — Обижаете, леди, — он проникновенно посмотрел ей в глаза, но, прекрасно понимая, почему она просит пойти его первым, не спеша побрёл к выходу. Он обернулся в дверях, подмигнув ей, перед тем как выйти. И много было опасности в этом жесте. Весь он был опасность. Гермиона вдохнула глубоко-глубоко, наполняя лёгкие воздухом в надежде, что тот успокоит сердце. Но этого, конечно, не произошло. Непослушное сердце всё так же плясало внутри, отбивая ей ранее неизвестные ритмы. И улыбка прочно заняла своё место на её губах. Когда прошло достаточно времени, она вернулась в кабинет Слизнорта, по пути поправляя причёску. Войдя, она отметила, что все уже сидят и поспешила занять своё место. Слизнорт вещал истории своей молодости. Признаться, рассказчиком он был неплохим. Гермиона любила слушать его, когда он внезапно решал поностальгировать на уроках. Но сейчас она не улавливала ни слова из его речи. — Где ты была? — голос Нотта была резок, резче, чем она когда-либо слышала. — Я… Мне нужно было, — сказала она с напором на слово «нужно». Парень кивнул, ничего не возразив. Гермиона подумала о том, что стоит разобраться, спросить его в чём дело, но глаза её уже нашли Малфоя, сидящего теперь рядом с Панси с совершенно невозмутимым, безразличным видом. Он лениво ковырял вилкой десерт, не обращая внимания на то, что говорит ему слизеринка. И только во взгляде, который он бросил на Гермиону, плясала дьявольская улыбка, пробравшая её до костей. Гермиона совершенно потерялась, она ощущала, что ей не хочется ни есть, ни слушать Слизнорта, ни говорить с Ноттом, ей хотелось только плясать. Счастье, поселившееся с недавних пор в её душе, разрасталось всё шире и шире. И вдруг она поняла. Резко вскинув голову и уставившись перед собой, она поняла. Это было то, чего просил огонёк. Более того, это было то, что он хотел ей дать. Всё это время, все эти годы, отчаянно пиля свою хозяйку, он не пытался её сломать, лишить чего-то, заставить подчиниться, он хотел дать ей это. Так значит, всё-таки всё это из-за него? Все улыбки, вся лёгкость, всё счастье, всё ожидание, всё из-за него? Так значит, он ей нравится? Нравится. Нравится. Нравится. Набатом по голове прозвенело такое оглушающее, потрясающее открытие. Он нравился ей. Её душа, её настырный огонёк выбрал именно этого человека, чтобы научить её испытывать чувства. И Гермиона Грейнджер, столько лет руководствовавшаяся только разумом, столько лет боровшаяся со слабостями своих чувств и эмоций, теперь сдавалась под натиском, силу которого не могла и предвидеть. А всё потому, что она просто девчонка. Гениальная, храбрая, самодостаточная, но, всё-таки просто девчонка. А всякой девчонке суждено рано или поздно отдать своё сердце, прочувствовав море счастья, а может и бездну боли. И она даже не пыталась сопротивляться, потому что поняла — поздно. Она уже сделала, сделала всё, что могла, чтобы остановить это безумие, но оно оказалось сильнее её. И теперь она не ощущала страха, лишь покорность. Пусть. Пусть. Всё закончится так, как должно. Это не значит, что она когда-либо признается ему в этом или что она вообще кому-нибудь в этом признается. Но это значило, что она, наконец, перестанет обманывать саму себя. Она, наконец, позволит себе быть с собой откровенной, принять всё, что дарит ей её друг, огонёк. И ведь глупо было отрицать — это чувство, каким бы оно ни было неправильным, было просто невероятным. Лёгкость, ласкавшая Гермиону, была такой желанной, что невозможно было хотеть её оттолкнуть. Гермиона вновь посмотрела на него широко раскрытыми, сияющими глазами. Он уже смотрел. Слегка удивился её смелому взгляду, склонив голову набок, сощурил глаза. Гермиона чуть заметно улыбнулась, ещё больше убеждаясь в правильности своего решения. Всё будет так, как должно. Она лишь не должна больше себя обманывать. Десерт был верхушкой этого вечера: мороженное из десяти шариков различных вкусов, покрытое шоколадной крошкой и клубничным джемом. Больше всего Гермиона любила дынное мороженое. Поэтому оставила его на потом. Когда все остальные шарики были ею поглощены, она, наконец, позволила себе взяться за любимый вкус. Нежно проведя ложечкой по кромке, она взяла совсем маленький кусочек, не спеша отправляя его в рот, прикрыв глаза от наслаждения. Водя ложечкой по языку, медленно рассасывая этот крохотный кусочек чуда, Гермиона была абсолютно счастлива. Вновь открыв глаза, она увидела Малфоя, ещё боровшегося примерно с пятым шариком. Он упорно не поднимал на неё глаз. Гермиона ведь не видела, что он отвёл свой изумлённый, завороженный взгляд всего пару секунд назад. — Вкусно? — раздался справа от неё голос назад. — Угу, — удовлетворённо отозвалась девушка. Нотт тепло улыбнулся. Такая умная, храбрая Грейнджер иногда вела себя будто маленькая девочка. Гарри, сидящий наискосок от них, отсалютовал им ложкой, оставив, как и Гермиона, самую вкусную часть на конец. — Танцы, танцы, танцы! Хватит сидеть на местах, девушки и юноши! — Слизнорт взмахом палочки призвал музыку и тут же трусцой отправился в центр комнаты, прихватив с собой какую-то скромную когтевранку. Девушка едва не упала от смущения, но Слизнорт уже закружил её в танце. — Потанцуем? — Нотт. Гермиона едва удержалась от того, чтобы бросить взгляд на Малфоя. Но тут же нахмурилась в ответ на безрассудную мысль. Какое бы решение она ни приняла — терять голову совершенно не обязательно. По крайней мере, то, что от неё осталось. Она не спеша закружилась с Теодором в центре залы, мимолётно подумав о том, что стоит держать его на расстоянии, особенно сейчас, когда она точно поняла — к этому парню никаких романтических чувств она не испытывает. Она не давала ему прижаться к себе в танце, избегая его проникновенных, испытывающих взглядов. Следующий танец она отдала, конечно, Гарри. Они с Ноттом провели шутливую церемонию смены партнёрш. И в объятиях Гарри Гермиона расслабилась, позволяя счастью, и без того бушевавшему в ней, занять своё место ещё прочней. Она нашла взглядом Малфоя, так же не спеша кружившего Панси. Он подмигнул ей. Подмигнул Гермионе. Опять. И она не смогла сдержаться. Улыбка упорно расползлась по губам, являя всем её парящее настроение. — Гермиона? — Гарри озадаченно посмотрел на беспричинно улыбающуюся девушку. — Просто хорошее настроение, Гарри, — покачала она головой, не прекращая улыбаться. Парень понимающе кивнул, отвечая ей на улыбку и прижимая чуть ближе к себе. *** Проводив Панси до комнаты девчонок, Малфой заперся у себя. Какое счастье иметь свою обитель. Сегодняшний день не добавил ясности в его жизнь. Но тем не менее, развязывая галстук, он встретился в зеркале со своим улыбающимся взглядом. В голове всё ещё играли мелодии с вечера, а перед глазами мелькала Грейнджер в своём слизеринском платье. Он пообещал себе позлорадствовать попозже на эту тему: невозможно оставить без внимания её приверженность к цветам его факультета. Кажется, на осеннем балу она тоже была в зелёном. Тогда она была для него лишь правильной заучкой Грейнджер, не настучавшей на него за распитие огневиски только потому, что её собственные дружки-недоноски делали то же самое. Но сколько изменилось с тех пор… Драко поражённо мотнул головой. Никто и подумать не мог, что их с Грейнджер отношения зайдут так далеко. Ведь они действительно зашли очень и очень далеко. Они больше не были просто партнёрами в общем деле, не были они уже и однокурсниками, изредка переговаривающимися парой слов. Между ними образовывалась связь. И, что ещё важнее, эта связь делала Драко…счастливым? Если не счастливым, то, во всяком случае, значительно облегчала груз на его душе. Последний год был для него беспросветным кошмаром без возможности избавления. Драко находился в липких сетях страха и долга, не находя больше радостей ни в чём из привычных занятий. Мир его был серым, тусклым, грозящим задавить его своей тяжестью. Тяжестью, непосильной для несчастного мальчишки, чьи взгляды и идеалы оказались так беспощадно разрушены тем, кто сам же и насаживал эти самые взгляды. Забавно это получалось. Тёмный Лорд, намеренно или нет, разрушил в Драко то, что выращивал в сотнях других Пожирателей. Веру в чистоту крови, веру в их избранность. Драко криво усмехнулся. Но сейчас всё изменилось. В его сером мире появилось-таки яркое пятно. Вначале нерешительно и робко, отгоняемое самим Драко, затем всё смелее и сейчас… Сейчас Драко точно мог сказать: Грейнджер скрашивает его жизнь. Своим острым юмором и твёрдым характером, своим упрямым подбородком и задорными взглядами. Она была первым просветом в глуши его сердца за долгое время. Драко не был дураком. Он знал, что это плохо и неправильно, но с тех пор как пал его главный идеал, он не мог уже так жестко судить людей и поступки. И если поначалу внутренний голос, твердивший о том, что Грейнджер — это недопустимо, успешно добивался своего, то затем… Затем Драко усомнился в этом утверждении. А почему, собственно, недопустимо? Потому что она грязнокровка? Не сказать, что это перестало волновать Драко совсем, но этот факт больше не мог оттолкнуть Драко безвозвратно, он больше не был решающим. Потому что она враг? Враг… Тут у Драко обычно шла кругом голова, потому что, кто был его другом, а кто врагом оставалось вопросом нерешённым. Так удобно поделенный на чёрное и белое мир оставался в прошлом. Приходилось заново раскладывать всё по полочкам. И это была непростая задача. И получалось, что не было больше того решающего аргумента у его разума, чтобы немедленно оттолкнуть девушку. Зато у его разбитой, истерзанной души… У неё был один неоспоримый аргумент. Чувства. Чувства, которые она стала в нём вызывать смягчали боль внутри, будили в нём давно уснувшую улыбку, в конце концов, каким-то невероятным образом давали надежду. А Драко был слаб. С болью приходилось ему признавать это, но сомнений быть не могло. Он был слаб, ведь он не хотел отказываться от этих чувств, помогавших ему выжить, не сломаться, не сойти с ума окончательно. И да, удовлетворение от поступка, совершаемого назло отцу, тоже играло роль. Драко казалось, что он падает. Так ему всегда казалось, когда ситуация выходила из-под контроля. А она вышла уже давно, отправившись в свободное падение. Он падал, но упрямо не принимал спасательных кругов, позволяя бездне увлекать себя. Ведь он не знал, что там будет внизу, когда он упадёт окончательно. Быть может, там его ждёт новая жизнь?