Огражденное сердце

      

Сохрани мою тень. Не могу объяснить. Извини. Это нужно теперь. Сохрани мою тень, сохрани. За твоею спиной умолкает в кустах беготня. Мне пора уходить. Ты останешься после меня. И. Бродский

Rage, rage against the dying of the light. And you, my father, there on the sad height, Curse, bless, me now with your fierce tears, I pray. Do not go gentle into that good night. Rage, rage against the dying of the light. Dylan Thomas

Встань против тьмы, сдавившей свет земной. Отец, ты — перед чёрной крутизной. От слёз всё в мире солоно и свято. Не гасни, уходя во мрак ночной. Встань против тьмы, сдавившей свет земной. Дилан Томас

И еще один перевод: Суровый видит: смерть идёт к нему Метеоритным отсветом огней, Не дай погаснуть свету своему! Отец, с высот проклятий и скорбей Благослови всей яростью твоей — Не уходи безропотно во тьму! Не дай погаснуть свету своему! Дилан Томас

Он не ушел далеко. Она нашла Леголаса на другой стороне рыночной площади, среди останков шатра Трандуила — в сгущающейся темноте. Увидев ее, он улыбнулся и протянул руку, демонстрируя небольшую книжку в кожаном переплете, распахнувшуюся на его ладони; тонкие листы пергамента перелистывал ветер. В другой руке принц все еще держал венец отца. — Видишь?.. — спросил он ее. — Даже садясь в седло, чтобы отправиться на войну во главе собственной армии, он не может забыть свою единственную истинную любовь. Леголас вновь взглянул на разворот книжки с детальными набросками орхидей и заметками об их культивировании — температура, освещение, полив, подкормка*, — и его пронзила невыносимая боль. Он резко захлопнул книжку и сжал ее в кулаке. — Ты пришла сказать, что мой отец мертв?.. — Нет, мой лорд. Его лицо озарила надежда, и она быстро прибавила: — Но он совсем плох. Ты должен пойти к нему. — Попрощаться? — он отрицательно покачал головой. — Ты слышала последние слова, прозвучавшие меж нами. Да. Она слышала. Слышала слова раздора и ненависти. Сказанные в ее защиту. — Он не причинил бы мне вреда, Леголас, — прошептала она. — Он никогда не убил бы никого из своих подданных. В тот миг, когда меч короля блеснул перед ней, она испугалась. Она знала, что зашла слишком далеко, а Владыка не тот противник, которого можно надеяться пересилить. Но когда он заговорил, слова его резали острее и били глубже любого клинка. Он заблуждался насчет ее чувств. Агония, в которой корчилась ее душа, была тому свидетельством. Но и она в нем ошиблась. Никогда раньше Тауриэль не знала потерь. Сейчас утрата пылала в ее груди; жгла кислотой, вытравливая изнутри, как травят железо; затапливала темной волною и угрожала раздавить непосильной тяжестью. Ее горю было не более суток. Король нес бремя своей утраты тысячи лет. На одно краткое мгновение на усеянных мертвыми телами улицах Дейла король обнажил свое измученное сердце — и она увидела. В нем жила любовь — любовь, смотреть на которую было почти страшно. — Он был неправ, — возразил Леголас. — Возможно, — согласилась Тауриэль. — Но он должен был взвесить риск и решить, стоит ли рисковать своими воинами. Это его долг. Его бремя. Леголас перебирал в пальцах венец, как четки, и думал о старой женщине, которая боялась, что серебристые шипы терзают его отца. Он никогда не задумывался о расплате за это нелегкое бремя власти. — Я не могу уже ничего исправить, — сказал он. — Он ничего не услышит. — Ты не можешь этого знать. В его теле еще теплится жизнь, но дух его бредет землями, где царит смерть**. Я не могу докричаться до него. Он не слышит меня, но может услышать свою собственную кровь. Тебя, Леголас. Она приблизилась к нему и положила руку ему на плечо. — Жизнь слишком драгоценный дар, — сказала она — и глаза ее расширились и заблестели от непролитых слез, — чтобы позволить ей ускользнуть, не поборовшись до последнего.              

***

       Он вернулся в ратушу; Тауриэль следовала за ним. На сей раз воины их не остановили. Леголас снова замер в дверях. Ферен омыл короля и накрыл его одеялом; рана уже была перевязана, и полотно повязки было не белее бледной кожи***. Одна рука Трандуила покоилась поверх одеяла, на груди. За решеткой очага ревел огонь; на широком подоконнике горел небольшой светильник. Ферен встал и склонил голову. — Побуду снаружи, — прошептал он Тауриэли, выходя. Леголас стоял неподвижно. Он видел своего отца задумавшимся или дремлющим и раньше. Но этот сон, это бесчувствие — слишком походили на смерть. — Эта рана на голове — единственная****? — спросил он Тауриэль. — Есть раны, незаметные глазу… — Раны, которые нанес я, — заметил он с горечью. — Нет. Раны, нанесенные собственной рукой и кровоточащие многие сотни лет. Я прикоснулась к нему — и почувствовала это. Прикоснись. Ощути его боль. Ты поймешь. Она осторожно приняла из его рук книжечку в кожаном переплете и венец. — Подойди. Прикоснись к нему. Как зачарованный, он подошел к кровати и сел рядом с отцом. Поднял руку и замер, не коснувшись руки Трандуила. — Тауриэль? — прошептал он, даже не зная, на что надеется. — Позови его, — повторила она. — Он там один, он бродит в безнадежности и отчаянии. Если он верит, что это все, что осталось на его долю… он не очнется. — Что мне сказать? — Пожалей его. Прости его — если сможешь. Он обернулся — и взглянул на нее удивленно. — Простить? За что? Но она лишь склонила голову и вышла — а по другую сторону занавеси вздохнула и сгорбилась, когда вернувшееся горе согнуло ее, сломало, окутало темной пеленой. Тауриэль не сопротивлялась, когда Ферен бережно принял венец из ее пальцев, а воины взяли ее за руки и увели. Ее принц не видел этого. Оставшись один на один с шипением и треском пламени в очаге, Леголас обернулся к отцу. Пожалеть его? Как это вообще возможно — жалеть короля? Сейчас он чувствовал жалость только к себе. С долгим и медленным вздохом Леголас коснулся руки отца.              

***

       Словно незримый дух, дитя пустоты, схватил Леголаса за запястье — так стремительно втянуло его во тьму. Покоряясь влекущей за собой неведомой силе, он изнемогал в волнах ледяного мрака и изо всех сил пытался дышать в лишенной воздуха пустоте. Запаниковав, он попробовал сопротивляться, охваченный одним желанием — вернуться. Но тихий голос с невероятной кротостью сказал ему: «Успокойся, Листочек. Ты в безопасности». Странно успокоившись, он ощущал, как медленно падает — пока ноги не соприкоснулись с твердой землей, невидимой глазу в этой кромешной тьме. Во тьме тонуло все вокруг — за исключением сияющей белым светом фигуры, удалявшейся от него с такой знакомой и величавой грацией. — Отец! — позвал он. Отец замедлил шаг, но не обернулся. — Отец, пожалуйста! Если Трандуил и слышал его, значения это не имело: он снова стал удаляться. Пожалей его. Прости его. — Я прощаю тебя! — отчаянно закричал во тьме Леголас, не зная, что именно он прощает. Отец склонил голову, но продолжил идти. Перед ним во мраке стали видны створки огромных врат. — Отец, нет! Леголас ускорил шаг; затем побежал по этой странной, неровной и темной дороге. Теперь он знал, где он; где они оба находятся, куда ведет эта дорога и отворяются врата. — Не уходи! Отец! Не надо! Трандуил обернулся. — Леголас! — его глубокий и звучный голос легко покрыл расстояние между ними. — Вернись! — Я не вернусь без тебя! — крикнул Леголас. Трандуил бросил взгляд через плечо — и в этот миг створки врат стали медленно отворяться. — Покинь это место! — приказал он, но Леголас преодолел, наконец, расстояние между ними, встав перед отцом. — Я не вернусь без тебя, — повторил принц. — Без тебя — нет. Он протянул руку, и Трандуил в ужасе отступил. — Ты не должен прикасаться ко мне! — король вновь взглянул на створки врат — и снова на сына. — Уходи скорее! Когда врата откроются, будет слишком поздно!.. Леголас шагнул к отцу, хватая его за руки — и темнота взорвалась ослепительной вспышкой белого света.