Огражденное сердце

      

Я прощаюсь со всем, чем когда-то я был И что я презирал, ненавидел, любил. Начинается новая жизнь для меня, И прощаюсь я с кожей вчерашнего дня. Больше я от себя не желаю вестей И прощаюсь с собою до мозга костей, И уже наконец над собою стою, Отделяю постылую душу мою, В пустоте оставляю себя самого, Равнодушно смотрю на себя — на него. Здравствуй, здравствуй, моя ледяная броня, Здравствуй, хлеб без меня и вино без меня, Сновидения ночи и бабочки дня, Здравствуй, всё без меня и вы все без меня! …А когда-то во мне находили слова Люди, рыбы и камни, листва и трава. А. Тарковский.

Быть мужчиной означает всегда скрывать свои чувства, выигрывать… бороться… отстаивать свою независимость, держать себя в руках. Мужчинами движут привычки, передающиеся из поколения в поколение и закрепленные их родителями и обществом; привычки, которые полностью закрывают для них сферу чувств. Барбара де Анджелис

              Леголас судорожно вскинул голову, задыхаясь. В комнате было тихо, в очаге горел, потрескивая, огонь. И на простом ложе все так же был распростерт его отец — недвижимый и бледный. Были эти створки ворот в сгущающейся тьме лишь видением? Или то был сон? Или… или принц потерпел неудачу?.. — Отец?.. Глаза Трандуила были закрыты, но, кажется, он попытался повернуть голову. — Ты меня слышишь?.. Голос доносился до Трандуила приглушенно, словно проникал сквозь толщу воды. Он изо всех сил пытался выплыть на поверхность, разбить водную гладь — но уже слишком устал. Усталость текла и текла темной водой по венам, пока не пролилась болью в каждую частичку тела, отяготив его, как гнет доспеха — тонущего. Позволь он лишь, эта усталость жадно увлекла бы его на дно — но было в голосе что-то такое, что тянуло к себе, держало и не отпускало. Понадобилось усилие, чтобы поднять тяжелые веки; сосредоточить взгляд было трудно. Постепенно пятна света и тьмы обрели форму и цвет — и из них соткалось лицо сына: не такое, каким он видел его в последний раз — застывшим от гнева* — но напряженное и испуганное. Где-то далеко за пределами разума брезжило отступающее воспоминание о долгой темной дороге. — Что это за место? — спросил он хрипло; горло саднило, как от долгого крика. — Мы в Дейле, отец, — ответил Леголас, и голос его тоже был хриплым. Дейл. В Дейле была битва. Была ведь? Он уперся невидящим взглядом в темный потолок и попытался ухватиться за разрозненные обрывки воспоминаний. — Я видел… — прошептал он. — Темноту… Темное место… — Ты был болен, — сказал Леголас. — Ты был ранен. Трандуил поднял глаза на сына. — Ты был там, — выдохнул он. — В темноте. Леголас кивнул. — Да. Еще один захлебывающийся тяжкий вдох. — Зачем ты вернул меня?.. Ошеломленный упреком в голосе отца, Леголас не мог найти слов, чтобы ответить. Мыслей в голове не было ни теперь, ни тогда — только рывок вперед, только стремление удержать отца в мире живых. Это стремление было единственно верным и по-настоящему правильным**, но словами его выразить он не мог. — Потому что… ты нужен своему народу, — беспомощно сказал он. — Твои воины нуждаются в тебе. Морщина прорезалась между бровей Трандуила. — Я подвел их. — Нет, — возразил Леголас, думая о преданности почти ожесточенной; о грозной! — о яростной верности войск своему Владыке, принесенному с поля битвы. — Я привел их сюда — и это обернулось смертью, — прошептал Трандуил. — Привел ради своей эгоистичной цели. — Ты привел помощь и мастеров погорельцам Озерного Города. Ты знал, с чем они столкнутся, когда дракон проснется. — Я пришел за тем, что от меня утаили гномы. И добродетели особой в этом нет… как бы ты ни старался ее отыскать. — Какая разница? После прихода орочьих полчищ стала важной только битва со Злом. — У меня не было выбора. Только сражаться — или пасть… — Трандуил закрыл глаза, чтобы не видеть растерянность в лице сына. — Битва выиграна, отец, — сказал Леголас. — Зло побеждено. Трандуил еле-еле качнул головой — и от боли, впившейся в разум когтями огромного зверя, у него перехватило дыхание. — Некромант скрылся в своем логове, — прошептал он, — но он вернется. Я устал от битв и потерь. Снова и снова я видел, как они умирают… Так много смертей… Так много… Темнота была такой сладостно близкой… Нить, еще державшая его в этом мире, истончилась, и ворота открылись вновь, ожидая. Оставалось дать себе упасть в это расслабляющее и влекущее ничто. Но он не мог еще это сделать. Пока не мог. Он открыл глаза и повернулся к сыну. Леголас сидел, упершись локтями в колени и склонив голову на судорожно сжатые руки. — Ошибки, — сказал Трандуил. — Я делал ошибки. По отношению к тебе — самые большие. Леголас с удивлением вскинул на него взгляд. — О нет, — возразил он, забывая свой гнев на Вороньей Высоте. — Никогда, ни за что. — О да. Я не стал тебе хорошим отцом… С того дня как она умерла, я лишь множил и множил свои промахи… Леголас медленно выпрямился; холодная тень пролегла меж ними. Всю свою жизнь он хотел услышать, как отец говорит о матери — но теперь не знал, сможет ли вынести это. — Отец, не надо, — сказал он. — Тебе нужен отдых. Я позову Ферена… — Нет. Не сейчас. Дай мне сказать, пока я могу говорить… о ней… Твоя мать… — голос короля дрогнул и сорвался. — Я оберегал тебя от всего связанного с ее памятью и уговаривал себя, что делаю это с одной целью — защитить тебя от боли. Но получилось… я алчно охранял эту память для одного себя. И предал ее… любя свою потерю… вместо того, чтобы отдавать всю мою любовь тебе. Леголас снова склонился, упираясь лбом в сжатые кулаки. Не это; не это хотел он знать! Он не желал блуждать извилистыми путями отцовского сердца. Он желал то, чего не имел — теплую уверенность в любви своей матери, а не холодное подтверждение того, что он провел всю свою жизнь, бросаясь на стену, построенную для того, чтобы удержать его. — Почему ты говоришь мне это сейчас? — сказал он, не поднимая головы. — Потому что не могу сказать ей. Слова повисли завесой между ними: Трандуил был сейчас там, в мыслях о ней — сумрак, ее легкий шаг, не настичь, не догнать, не увидеть лица; только вьющийся шелк одежд, только сияние светлых волос — навсегда вдали, никогда не настичь, не догнать, никогда, никогда… — Когда ты встал против меня на улице… там… — пальцы слабо двинулись в сторону окна. — Я видел по твоему лицу, что я сделал с тобой. Слова, которые ты бросил мне… веря, что я могу нанести вред Тауриэли или хотя бы пальцем… хотя бы в мыслях… прикоснуться к тебе в гневе… Знать, на что ты считаешь меня способным… самый сокрушительный мой провал… Леголас разжал кулаки и закрыл лицо руками — как будто он мог спрятаться по-детски от слов Трандуила; в памяти встало тошнотворное отвращение, обратившееся в гнев такой же тяжкий и ледяной, каким счел он сердце отца в тот миг. В невыносимой и тягостной тишине Трандуил собрал все оставшиеся силы и вырвал из самых потаенных уголков сердца правду, которую держал до того взаперти даже от самого себя. — Я боялся любить тебя, — прошептал он; каждое слово — усилие воли в борьбе против боли, изнеможения и тысячелетий сдержанности, — потому что боялся потерять тебя. Но в конце концов… я все равно потерял тебя… так или иначе… Что-то в измученном затихающем голосе Трандуила тронуло Леголаса за невидимые нити. Он сел прямо, уронив руки. Отец смотрел мимо него, в темноту; глаза, обведенные черными кругами, горели — его лихорадило. Есть раны, не видные глазу. Но его отец разодрал шрамы и дал ранам кровоточить вновь. — Ты не потерял меня, — сказал Леголас. — Я здесь. Трандуил подождал, сосредотачивая взгляд на лице сына: искаженные отчаянием черты, видеть которые ему было так тяжело иногда — так сильно напоминавшие о ней… — Да, — сказал он, и тень улыбки коснулась бледных губ. — Ты всегда был послушным сыном. А теперь я прошу тебя повиноваться мне в последний раз. Уходи. Оставь меня и не возвращайся. — Что?.. Почему?! Трандуил опустил веки, чтобы не видеть боли в глазах сына. Он задержался в этом мире на тысячи лет, неся невыносимое — движимый чувством долга. Долг обернулся сокрушительной неудачей, и причин оставаться больше не было. Он не видел сейчас яростной верности своих воинов, незыблемой преданности своего народа и истины, скрытой за непоколебимым послушанием сына. Он видел только тела бессмертных эльфов на улицах Дейла и гнулся под тяжестью горя всех тех, кто ждал в Сумеречье своих любимых — еще не зная, что они уже никогда не вернутся. Последним ударом был уход Леголаса. Только неудача. Только провал. Все рассыпалось прахом. — Я не хочу, чтобы ты видел, как я умираю, — сказал он, и слова сорвались с губ, как тяжкие камни. — Ты не умрешь, — возразил Леголас. — Твоими устами сейчас говорит болезнь — но ты выздоровеешь. Трандуил покачал головой, и в его памяти промелькнул еще один призрак, давно погребенный под веками новых потерь и бесконечного горя; еще одна смерть, еще одна потеря, слишком большая, чтобы охватить словами… — Тебе не за что любить меня, — прошептал он, — но я не желаю отяготить тебя воспоминаниями о том, как я умираю. — Это не так! — голос Леголаса прозвучал резко, и он сам удивился всколыхнувшемуся в нем гневу. — Я всегда любил тебя. Всякий раз, когда я повиновался твоим приказам, мною двигал не долг, а любовь.*** Трандуил обратил к сыну умоляющий взгляд.  — Так повинуйся же мне сейчас, — еле слышно попросил он. — Уходи, Леголас. — Нет! — Леголас схватил отца за руку, словно это могло удержать Трандуила от смерти. — Я вернул тебя. И приду за тобой снова! — Я слишком устал, чтобы спорить… — боль захлестывала волнами, стирая голос сына; темнота ждала, чтобы забрать его из этого мира — от его мучительных неудач и невыносимого горя. — Отпусти. Дай мне уйти… Но он не учил своего сына сдаваться. — Тогда я останусь здесь и буду смотреть, как ты умираешь, — яростно сказал Леголас. — Буду смотреть, как ты сдаешься, и память об этом сохраню на века. Этого ты хочешь? И на это он тоже не мог дать никакого ответа. Трандуил закрыл глаза; слеза скатилась по его щеке и канула в волосах. Темнота настигла и обняла его. — Я вернулся, — еще одна попытка; огонь гнева, полыхнувший в Леголасе, осел серым пеплом. — Я вернулся после битвы. Я хотел уйти, но вернулся — из-за тебя. Нет ответа. Трандуил был неподвижен, его лицо казалось вырубленным изо льда. Леголас склонился и прижался ухом к груди отца, вновь прислушиваясь. Сердце стучало все слабее, все дальше, а время между его биениями стремилось к бесконечности. — Сейчас я здесь, — прошептал Леголас, хватаясь за последний шанс; кровоточащие безнадежные слова мольбы. — Ее больше нет, но я жив, и я здесь. Люби меня. Шепот пал в сумрачную тишину комнаты, и он не мог знать, был ли услышан — но отчаянно держался, ожидая и вслушиваясь. И после — спустя вечность, кажется, — почувствовал, как что-то коснулось плеча. Длинные пальцы запутались в волосах, рука слабо потянулась к его голове. — Я повинуюсь, — вздохнул его отец.