Огражденное сердце

Дальше, дальше! где плоть уж не внемлет душе, где в уши не вливается звук, а ныряет с душою вровень, я услышу тебя и отвечу, быть может, глуше, чем сейчас, но за все, в чем я не был и был виновен. И. Бродский

По сути, если и существует настоящий, покорный раб условностей — то это современный мужчина. За него все уже давно решено. Предписания точны и, на всякий случай, до чрезвычайности многочисленны. Как одеваться, сколько зарабатывать, с кем спать, за кого умирать, что, когда, и по какому случаю думать… Точнее всего описаны ограничения и запреты. И в конечном итоге все инструкции сводятся к простому резюме: «Не смей задумываться о себе. Не смей заглядывать в себя. Не смей прислушиваться к себе. Не смей — чувствовать. Не смей — жить». Терри Уильямс

              Через три дня Трандуил сидел на более основательном ложе, поставленном в комнату взамен прежнего; отказывался пить что-либо, поданное Иоториэлью, если целительница не попробовала это до него, и отдавал приказы Ферену и прочим эльфам в пределах видимости. Леголас услышал его голос, стоя на площади, и улыбка невольно тронула его губы — такими знакомыми были эти вновь вернувшиеся громкие командные ноты. Но улыбка мгновенно исчезла при одной мысли о том, что было у него на сердце — и как трудно будет собраться c духом и рассказать об этом отцу. В большом зале ратуши помощницы Иоториэли помогали раненым из Озерного Города, а те пострадавшие, что были в состоянии двигаться и работать, уже начали понемногу трудиться, восстанавливая Дейл. — …Узнай, сколько у нас повозок, и сколько еще понадобится, — прозвучал голос Трандуила вслед запыхавшемуся Ферену, спешившему в зал ратуши к раненым. — И принеси мне чернила и перо!.. Ферен остановился в коридоре и поклонился Леголасу. — Он спрашивал о тебе, мой принц. — Он еще не сказал, как хочет поступить с Тауриэлью?.. — Нет, мой принц, и я не задавал ему этот вопрос. Владыка все решит в свое время. Но Леголас знал, что чувство времени его отца следовало тем непостижимым ритмам, которые задавал сам король, и принца совершенно не устраивало промедление. Он прислушался к совету Ферена и не видел Тауриэли с тех пор, как она оставила его наедине с Трандуилом несколько дней назад. Сейчас принц боялся, что эльфийка подумает — он бросил ее после всего ею сделанного. Еще он беспокоился, как она там — одна, наедине со своей болью. Он слишком хорошо знал, как эта тайная мука может исказить и переломать самую сильную натуру, и не мог вынести мысли, что все столь им любимое в ней, ее яркость и внутренний свет — будут сметены потерей, оставив вместо себя лишь бледную тень прежней Тауриэли. Но он мало что мог сделать, чтобы помочь ей. Даже если бы он смог убедить отца освободить ее — из клетки, которой стала для нее скорбь, не вылететь никогда. Да и сам он ощущал себя крепко запертым. В своей личной клетке. В комнату он проскользнул незамеченным. Отец сидел в постели — уже в одеждах гранатового цвета — и был целиком поглощен картой, фрагменты которой лежали на его коленях; Иоториэль обосновалась у окна спиной к двери и занималась лекарствами. — Ты хотел меня видеть, отец?.. Трандуил поднял глаза, и звук голоса сына притянул и пронзил его, как никогда ранее. Ему внезапно стало трудно встретить этот пристальный взгляд, помня, сколь многое он открыл сыну на пороге смерти, изнемогая от кромешного отчаяния и боли. Незаметные ранее взгляду раны открылись и кровоточили, и сделать их незаметными вновь было невозможно. Но он все же попытался. — Через два дня я буду в состоянии сесть в седло, — сказал Трандуил, возвращая голосу былую уверенность и властность. — В состоянии лечь на носилки! — отрезала Иоториэль. — Под его хмурым взором она безмятежно добавила: — Но если вы категорически настаиваете на поездке верхом, Владыка, то мы можем, конечно же, задержаться здесь еще на пару недель. На мгновение они скрестили взгляды, как мечи — но негодование Трандуила разбилось, как волна, о несокрушимую стену хладнокровной решимости Иоториэли. — Очень хорошо, — сказал он — сдаваясь, но делая это с неподражаемым изяществом. — Через два дня я буду в состоянии передвигаться на носилках. Необходимо послать вперед разведчиков, чтобы обезвредить остатки орочьих отрядов, которые могут встретиться на пути войска. Ты возглавишь их, — Трандуил повернул карту так, чтобы она была видна Леголасу, и указал на отмеченные участки. — Меня заботит вот это… — Нет, отец. Трандуил прервался и поднял глаза на сына. Леголас слушал, как говорит его отец о возвращении в Сумеречный Лес — слушал с нарастающим чувством волнения, и промолчать не смог. — Прости, — продолжил он. — Я кое-что должен сказать сначала. Трандуил выпрямился и повелительным жестом поднял руку. — Иоториэль, — тихо попросил он. Не сказав ни слова, целительница поклонилась и вышла. Трандуил словно сжался, медленно опускаясь на подушки. Он на мгновение заполнил тягостную паузу, скатав карту и тщательно затянув ее завязки — будто расставаясь окончательно с тщетной надеждой на то, что все произошедшее между ним и его сыном можно забыть, и все будет продолжаться, как если бы прозвучавшие болезненные слова остались несказанными. Потом он выдохнул и поднял глаза на Леголаса. На лице его было выражение смирения и чего-то еще более незнакомого… спокойной покорности? — Продолжай, — сказал он. Леголас вздернул подбородок и ринулся в атаку, путая слова и торопясь: — Я не могу вернуться. Я утратил уважение солдат. Я не могу вести их за собой. Да и они не последуют за мною сейчас. — Уважение можно завоевать вновь, — промолвил Трандуил — не убеждая; он уже понимал, чего хочет сын. — Ты в это веришь?.. — Конечно, — согласился Леголас. — Я не знаю, что я хочу попробовать… Я хочу… Как мог он рассказать то, чего не знал сам?.. Он покачал головой и отвернулся от озадаченного и полного печали взгляда короля — короля, в глазах которого он прежде не видел даже и тени сомнения. — Я хочу увидеть что-то в мире там, за пределами Сумеречья, — беспомощно закончил он. Истинный смысл его слов, кажется, до краев заполнил тишину комнаты, отзываясь эхом. Трандуил почувствовал себя так, словно получил удар в грудь — ожидаемый, конечно; но оттого, что удар этот не был неожиданным, кровоподтек он сулил ничуть не меньший. — Куда ты пойдешь? — спросил он, когда снова смог дышать. Мягкость его голоса застала врасплох их обоих. — Я не знаю, — признался Леголас. Сейчас он вообще не думал об этом. Все, чего он хотел в эту минуту — уехать отсюда, поднять глаза к небу и глядеть на пылающую луну. Он смотрел, как отец вертит в руках свернутую в трубку карту. «Я люблю тебя, — подумал Леголас. — Я хочу радовать тебя… угодить тебе… но я не могу жить так, как живешь ты». Трандуил вздохнул. — Я прибыл сюда, — сказал он, отложив в сторону карту, — чтобы забрать принадлежащую твоей матери вещь, которую я полагал утраченной. Но я упустил из виду, что у меня уже есть тот, кого она любила больше всего на свете, — он поднял глаза на Леголаса. — Ее сын. Леголас затаил дыхание, вспоминая долгую ночь болезненных и нежеланных откровений. — А теперь я должен расплатиться за свою слепоту, — сказал Трандуил, и голос его, полный раскаяния, был хриплым от тяжкой скорби. — Твоя мать любила тебя, Леголас. Больше собственной жизни. Его лицо исказилось от воспоминаний — память все еще кровоточила, подобно свежей ножевой ране, но он преодолел боль, чтобы сказать все то, что нужно было сказать, наконец. — Зло, в битве с которым она погибла, восстанет вновь. Я пытался защитить тебя и весь мой народ, затворяясь от мира, но знаю теперь, что иллюзия безопасности не просуществует долго. Тьма, поражающая Сумеречный Лес, распространится по всем уголкам Средиземья, если ее не остановить. Коль скоро ты ищешь цель, иди на север, найди дунэдайн. Меж ними есть юноша, его зовут Странник. Подлинное его имя ты узнаешь сам. Возможно, его судьба направит твой путь. Леголас пропустил половину слов мимо ушей, но полностью услышал ноты потери и поражения в голосе отца; приблизившись, он преклонил колени у ложа Трандуила и опустил голову. Раскаяние жгло его. — Если ты этого хочешь, я вернусь с тобой, — сказал он в отчаянии. — Я сделаю все, что ты прикажешь мне сделать. Трандуил посмотрел на склоненную голову; на волосы цвета бледного золота, подобные тем, за которыми он следовал во сне каждую ночь — и должен был с трудом подавить в себе желание приказать сыну остаться. — Да, — ответил он. — Ты сказал, что повиновение было твоим выражением любви, но я не могу использовать это, чтобы привязать тебя ко мне. Выйди в большой мир, Леголас, и найди свое место в нем. Ты всегда будешь знать, где меня найти. Леголас поднял голову, и во взгляде его странным образом смешались сожаление и облегчение. — Отец, я… — Прошу прощения, Владыка… — Трандуил поднял глаза и увидел маленькую старую женщину в очень странной шляпке, что вошла в комнату с деревянной чашей в руках. — Прошу прощения, но та прекрасная госпожа просила меня принести это вам. Она сказала, это отличный бульон — именно так, ведь я сама его приготовила — и нет необходимости просить, чтобы я его пробовала. Леголас встал на ноги; он был благодарен Эгги за своевременное вторжение и не знал, как стоит прощаться после тысяч лет проведенных бок о бок. Трандуил наблюдал за ним, зная, что удерживало сына, и бездумно позволяя мгновениям течь — пока не сжалился над ним, наконец. — Шли мне вести, — сказал он, прерывая молчание, — всякий раз, как сможешь. Леголас склонил голову и повернулся, чтобы идти. Но на пороге остановился и обернулся к отцу. — Я должен спросить… Что ты собираешься делать с Тауриэлью?.. — Тауриэль? — король не думал о ней, и сейчас понял, что не видел ее с тех пор, как пришел в сознание. — Что с ней? — Она содержится под стражей по обвинению в измене, — сказал Леголас. Ах, да. Теперь Трандуил вспомнил — ее лук, натянутая тетива, стрела, направленная в его грудь; ее ледяная ярость, резкие слова и безрассудная храбрость… — Я боюсь за Тауриэль, — сказал Леголас. — Воины обратились против нее. Но она вернулась помочь тебе, хотя могла бежать и спастись. — А что гном?.. — Убит. Трандуил слышал в голосе Леголаса глухую безнадежную муку. Она любила другого, теперь ее сердце было разбито — но его сын по-прежнему любил Тауриэль и теперь нес свою собственную боль безропотно и немо. Это было то, о чем король предупреждал Тауриэль. Не позволяй ему любить себя, если не можешь полюбить в ответ. Но все было напрасно. Сердце сына следовало собственному выбору — даже под угрозой саморазрушения. — Я позабочусь об этом, — сказал Трандуил. — Прошу тебя — успокойся и не тревожься за нее. — Спасибо, отец. Трандуил положил руку на сердце и протянул ее к сыну в прощальном жесте. Леголас склонил голову, дотрагиваясь до сердца ответным движением — и, не говоря ни слова, бесшумно исчез за занавесью. Он ушел. И Трандуил почувствовал, что держится сейчас только усилием воли, которое вот-вот закончится, а после того — он разобьется на тысячу осколков, и допустить это в присутствии маленькой человеческой женщины было совершенно невозможно. Эгги уселась на стул возле кровати и приготовилась накормить прекрасное и редкостное существо, попавшее в ее мир так же нежданно, как звезды падают с небес. — Так этот юноша ваш сын, не так ли?.. — спросила она с любопытством. — Да, — прошептал Трандуил. Эгги посмотрела в сторону дверного проема, как если бы Леголас все еще стоял там, а затем перевела глаза на короля эльфов, глядя на него с некоторым сомнением. — Должно быть, он похож на мать, — заметила она. Трандуил смотрел невидящим взглядом мимо нее. — Да, — ответил он. — Очень.