Гавана. Я люблю тебя?

      Они договариваются встретиться на улице, у машины. Ваня поднимается в номер, чтобы захватить с собой побольше денег, взять фотоаппарат и всяких нужных на его взгляд мелочей, типа банданы и сменной майки. Он чуть ли не подпрыгивает от нетерпения, спускаясь на лифте вниз. Его новый знакомый все еще воспринимается сомнительным типом, но даже такая компания прельщает больше, чем шатание без дела в одиночестве. Пересекая холл по направлению к выходу, Рудбой замечает несколько человек из тех, с кем ехал вместе в автобусе. Они что-то недовольно выясняют у Терезы, и Ваня спорить готов, что речь идет о пропавшем посреди рабочего дня отельном гиде. Но когда его волновали чужие проблемы? Он сдерживает ехидный смешок и выходит на улицу.       Жаркий воздух окутывает сразу и неотвратимо. Рудбой запоздало думает о том, что поедут (куда бы они там ни собирались) по самому пеклу. На знойной улочке не в пример тише, чем утром, никаких бойких торговцев и шумных выкриков. Ветра почти нет, но дышится на удивление легко. Ваня лезет в телефон, чтобы узнать температуру, но приложение печально замерло на питерских -2 и выдает ошибку об отсутствующем интернет-соединении. Он принимает решение, что определение “пиздец жарко” достаточно точное, и прячет бесполезный гаджет в карман.       Ваня успевает выкурить три сигареты, дважды проверить время и прогуляться до обменника на углу, где не сдерживается и меняет пятьдесят баксов. Уверенность, что Фаллен объявится, тает с каждой минутой, а хоть сколько-то местных денег немножко успокаивает. Рудбой почти решает забить и расстроиться, когда у машины появляется чудо-гид. Он выныривает с противоположной стороны и торопливо залазит в салон, не сказав и слова. Ваня ждет, пока дверца с его стороны откроется, и тоже садится.       В машине жарко, воздух - застоявшийся и вязкий, но ни с чем не сравнимый запах нагретой кожи салона отметает дискомфорт на второй план. Рудбой оглядывается, рассматривает светлый потрепанный салон, хромированную панель. Сиденья обиты молочной кожей с красной, в цвет кузова, строчкой. Охуенная тачка. Ваня не сдерживает восторженного выдоха. Фаллен, настороженно поглядывающий на выход из отеля, наконец-то обращает внимание на Рудбоя. - Только не говори, что ты из тех, кто дрочит на тачки! Если ты сейчас начнешь мне втирать про цилиндры и шасси, то мы с тобой точно не поладим. - У машин нет шасси. – Фаллен оборачивается на него, резко качнув хвостиком, и Ваня не сдерживается, тихо хихикает. Но потом замечает недовольно поджатые губы, и примирительно говорит: - Я не дрочу на тачки. Обещаю. Никаких цилиндров и шасси. Но твоя пиздатая. - Дааааа. – Фаллен сразу расслабляется, вставляет ключ зажигания и заводит машину. Она несколько раз кашляет, чихает и заводится только с пятой попытки. – Самая лучшая! Моя деточка, не капризничай, ладно? У нас гость, нам нужно его покатать. – Он нежно воркует с машиной, и у Рудбоя возникает справедливый вопрос, кто тут дрочит на тачки, но он решает промолчать.       Они минут пятнадцать медленно едут по улочкам, разбитым, заброшенным и очень-очень узким. Иногда кажется, что авто вот-вот застрянет или оцарапает свои яркие бока о стены домов. В переулках тихо, только кое-где наигрывает музыка, да редкие прохожие провожают машину одобрительными выкриками.       Меняется все резко, будто с обветшалых улиц сдернули пыльную тряпку, которая глушила все краски и звуки. Шум, яркие красочные дома, пестрые люди и громкие выкрики. На площади очень много машин и очень много людей, и Ване сразу хочется вернуться в уютную тишину. - Вот это типа Невского. Называется Бульвар Прадо. Ну знаешь, как сумочки, но заканчивается не на “А”, а на “О”. – Рудбой в ответ пожимает плечами, потому что по сумочкам он как-то не спец, но тут же зачем-то согласно кивает. – Всегда охуенно много людей и всегда дорого. Рай для лохов, в общем. Но вас завтра и так сюда привезут и заставят тратить бабло, туркомпании у этих торгашей на проценте. Вечером здесь тусево, но опять же – куча народа. - А завтра мне ехать обязательно? - Ну а как же? Исторические ценности, культурное достояние, все дела. – Фаллен так и не снимает очки, из-за этого Ване сложно понять его настоящее отношение к обязательной турпрограмме, но в голосе слышатся саркастические нотки. - Да у меня и дома этих достояний и ценностей хоть жопой ешь. Я не хочу таскаться в толпе по музеям. Есть предложения?       Фаллен поднимает очки наверх, долго пристально рассматривает Рудбоя, а потом расплывается в какой-то акульей улыбке и достает телефон. Ваня пытается не подслушивать, но, даже разглядывая пеструю толпу за окном, ловит обрывки фраз. “Мишенька… Один из твоей завтрашней… Заберу… не будет. Пока-пока”. Он отключается, убирает телефон и снова не с первой попытки заводит машину. Через плотный поток пробираются медленно, постоянно останавливаясь. - Имей в виду, тебя ближайшие два дня никто не хватится. Так что если ты собираешься задуматься, не маньяк ли я случайно, то сейчас самое время. - А ты маньяк? - Только когда меня об этом хорошо и ласково просят. – Фаллен смеется приятным, заразительным смехом и, кажется, сам радуется внезапной компании, хитро поглядывая на Рудбоя. Когда он снова прячет глаза за темными очками, Ваню почему-то остро колет разочарованием.       Они продолжают ползти по оживленной улице, Фаллен сыпет названиями достопримечательностей и магазинов, вплетая какие-то сомнительные подробности и местные сплетни, но Ваня слушает с неожиданным интересом. Правда, машина глохнет трижды за двадцать минут, что отвлекает и от ярких раскрашенных стен за окном, и от захватывающей истории про местную телезвезду, подравшуюся с мужем на пороге Капитолия.       Когда они, наконец-то, съезжают с Прадо на узкую неприметную улочку с обшарпанными домами и разбитой мостовой, Фаллену приходится трижды сдавать назад, чтобы вписаться в поворот. И Ваня не выдерживает. - Блядь. Слушай, без обид, но ты вообще как права получил? - А? Какие права? – Для Фаллена, кажется, такие поездки и сложности – в порядке вещей, но он видит в лице Рудбоя что-то такое, что заставляет его ответить. – Никак не получил. У меня их нет. - В смысле, блядь, нет?! - Российских. – Фаллен снова смеется, снимает очки и кидает их на панель. На улочке приятная тень, в салоне тут же становится прохладней, а солнце не слепит глаза. – Местные есть, конечно, а наших нет. Я здесь первый раз в жизни за руль сел. - Это как вообще? - Пришел и сказал: “Дайте права”. Мне и дали. Ну сам посуди, как мне можно отказать? – Он гримасничает, кривит губы и шевелит бровями, и ему это неожиданно идет. Потом наклоняется ближе и хлопает Рудбоя по коленке. – Да расслабься ты, здесь все так права получают. Говоришь, что умеешь водить машину – хоп, у тебя права. - Это хуйня какая-то. – Ваня не знает, про что именно он это говорит: про права, про “как отказать” или про похлопывания по коленке. - Будешь себя хорошо вести, на трассе пущу за руль. – Фаллен на секунду сжимает его колено сильнее, убирает ладонь и возвращается к очередной истории, в которой Рудбой не знает ни одного действующего лица.       Фаллен непонятный и совершенно непривычный для Вани человек, невыкупаемый и ебанутый. Рудбой хочет составить уже четкое впечатление, решить, как к нему относиться, но не получается. Он настолько привык к своему тщательно отобранному кругу друзей и знакомых, что общество чудаковатого типа, о котором Ваня ничегошеньки не знает, будоражит и как-то нервирует. Сейчас, колеся по ветхим улочкам Гаваны, Рудбой ловит себя на мысли, что давно было пора выбираться из панциря и зоны комфорта, давно. В конце концов, никто его не будет держать силком, и, если станет уж совсем невыносимо, он всегда сможет вернуться в отель. Наверное.       Они въезжают в район, который отличается как-то неуловимо, но явственно. Если Ване до того казалось, что дома и дороги дряхлые, то сейчас он искренне недоумевает, как это все вообще до сих пор не рухнуло и не обратилось в пыль. Но улицы становятся чуть шире. Фаллен объясняет, что это Вьехо – старый город, отсюда и началась столица. Рассказывает, что восстанавливать и ремонтировать жителям дома тут нельзя: государство боится проебать каждую туристическую денежку и трясется над духом старины.       Останавливаются на улице, ничем не отличающийся от прочих. Фаллен глушит машину, встает коленями на свое место, выгибается под каким-то немыслимым углом и увлеченно копается на заднем сиденье. Ваня почему-то смущается, из-за того, что практически перед его носом маячит худощавая задница, с которой так и пытаются сползти шорты. Поэтому разглядывает прогнутую загорелую поясницу с легким, светлым пушком, заставляя себя не смотреть ниже, где кожа светлая, не тронутая загаром. Руки чешутся от желания одернуть Фаллену футболку. Рудбой отворачивается, закуривает и выдыхает дым в открытое окно. Невдалеке от них, метрах в пяти, за дешевым пластиковым столом сидят местные жители, человек шесть, и, кажется, играют в карты. Рядом с ними на скамье сидит молодая девушка, и совершенно не смущаясь, кормит младенца пышной грудью, а у нее в ногах в пыли спит крупная дворняга. Ваня жутко хочет сделать хотя бы несколько снимков, картинка вкусная и настоящая, но почему-то не решается.       Фаллен издает радостный вопль “вот ты где, пидор” и наконец-то садится нормально, держа в руках бумажник. - Я сейчас возьму нам пожрать, а потом двинем за ромом. Посиди тут минут десять и не отсвечивай, пожалуйста. А то хуй мне что продадут. Никаких фотоаппаратов и дебильных туристических поступков, забились?       Рудбой кивает, сам себе дает мысленное “пять” за то, что не стал доставать камеру. Он протягивает Фаллену деньги, но тот не берет и раздраженно буркает: “Убери быстро, потом разберемся.”       Фаллен выходит из машины и направляется прямо к сидящим за столом. Он им приветливо кивает, что-то пару минут с ними обсуждает и скрывается за неприметной дверкой справа от скамейки. Люди за столом возвращаются к игре, бурно жестикулируют, смеются, а девушка, кажется, задремывает. Появляется стайка перепачканных детей самого разного возраста. Они тискают собаку, шумят, громко смеются, таскают у взрослых со стола какую-то еду и создают полнейший хаос, от которого начинает орать младенец. Девушка эмоционально ругается, но потом достает телефон и включает музыку. Ваня не знает, какую именно, что-то местное, ритмичное и веселое. Мелодия отражается от уличных стен, люди ее подхватывают, притопывают и прихлопывают, дети начинают плясать, к ним присоединяется одна из женщин в возрасте, а младенец, на удивление, успокаивается. Мужчины за столом вторят ритму, отбивая его по пластиковой поверхности. Рудбою кажется, что он смотрит какой-то фильм или сериал, чувство полной киношности навязчивое и стойкое. В Питере вот так открыты и откровенны разве что местные сумасшедшие, да музыканты в переходах.       Неприметная дверь распахивается, оттуда выходит Фаллен с большим бумажным пакетом, прижатым к груди, еще два поменьше он держит свободной рукой. И что-то зажимает зубами. Чумазая девчонка лет восьми загораживает ему дорогу, вытанцовывая на месте. Фаллен присоединяется к танцу, насколько ему позволяют покупки, и забавно покачивает бедрами весь оставшийся путь до машины. Рудбой боится высовываться, помня наставление “не отсвечивай”, и открывает водительскую дверь изнутри, чтобы хоть как-то помочь.       Фаллен заваливается в машину в сопровождении охуенных запахов, чего-то жареного и пряного, и у Вани рот против воли наполняется слюной, хоть вроде и поел не так давно. Он забирает часть пакетов, но самому заглядывать стремно, так что он терпеливо ждет разрешения. - Вот это надо есть сейчас, пока горячее, вот это кинь назад. Это типа чипсов, из банана. – Фаллен дает указания, тыкая по очереди в свертки из свертков и из других свертков и пакетиков. – Ооо, вот тебя-то я и искал! – Он достает две запотевшие бутылки пива в зеленом стекле, чем-то неуловимо напоминающее по виду “Клинское”. Протягивает одно Рудбою, а второе оставляет себе, ловко скручивает крышку и пьет крупными жадными глотками. Несколько капель текут по подбородку, ниже, по шее и пропадают под зеленым воротником. Рудбой снова залипает совсем необъяснимо и совершенно безосновательно. Смотрит за движением кадыка, за влажными дорожками на чужой шее. Затем все же приходит в себя, тоже открывает пиво и пьет. Неплохой лагер, обычный, если честно, но на жаре кажется божественно вкусным. В одном из промасленных пакетов обжаренные во фритюре креветки и какое-то мясо, Ваня не может разобраться, что именно, но это охуенно вкусно. Фаллен запускает руку в этот же пакет, они несколько раз хватают один и тот же кусок, и от этого глупо ржут. Пиво у обоих заканчивается до обидного быстро. Фаллен долго и тщательно вытирает руки салфетками, протягивает Рудбою еще одну бутылку, а сам заводит машину всего лишь со второго раза. Ваня хочет спросить про алкоголь за рулем, но молчит, не желая портить сытое, какое-то приятное и уютное молчание.       Они снова едут по улочкам, совсем недолго, минут десять, и выезжают на широкую дорогу с разбитой неровной обочиной. Воздух становится жарче и тяжелей, и Рудбой понимает, что они двигают вглубь острова, дальше от побережья. - А зачем такие сложности? Разве это нельзя купить… попроще? В магазине или кафе? - Можно, но в кафе пиво будет разбавленное, а морепродукты тут только в ресторанах и из-под полы у местных. А за то бабло, которое ты мне совал, тебе бы продали все втридорога и, скорей всего, полную хуйню. У местных другие деньги. Ну и тут хитровыебанная система рекомендаций. Без этого ничего нормального не достать. - Ооо, - Ваня догадывался о чем-то таком, но его поражает, что Фаллен варится во всем этом, словно сам местный, - а как же ты? Ты же тоже приезжий.       Фаллен молча пожимает плечами и прибавляет газу, хотя, будь за рулем Рудбой, он бы накинул еще минимум тридцатку к скорости. Ваня хочет узнать каких-то подробностей, ему правда очень любопытно, но что-то подсказывает, что сейчас лучше промолчать. Они некоторое время едут в тишине, но потом Фаллен тянет от панели какой шнур, подключает его к телефону и по салону раздаются биты. Песня на испанском, с ударными и сильным женским вокалом. Фаллен громко подпевает, трясет головой и своим гипнотическим хвостиком, а потом что-то нажимает, и у них складывается крыша. В прямом, не переносном смысле. Ветер сразу же врывается в салон, шуршит пакетами на заднем сиденье, заглушает музыку, но Рудбой счастливо, громко смеется. Ему сейчас так охуенно, что он просто не верит, что меньше суток назад он варился в жалости к себе и тосковал, сидя в промозглом Питере. Песня заканчивается, начинается новая, какой-то жутко знакомый, набивший пару лет назад оскомину летний хит. Фаллен горланит еще громче и еще сильнее трясет головой. Потом бьет ладонью Рудбоя по бедру и орет, перекрикивая ветер: “Подпевай! Ты знаешь слова!” Ваня ржет, отрицательно мотает головой, но на припеве сдается.