Гавана. Я люблю тебя?

      Ваня просыпается сам, без будильника. Отдохнувшим, выспавшимся и в охуенном настроении. Честно говоря, он сейчас и не помнит, когда последний раз начинал утро вот так – валяясь в постели и с удовольствием гадая, что принесет сегодняшний день. Он вчера вырубился сразу, стоило только коснуться головой подушки, и всю ночь ему снились цветные сны про пыльную неровную дорогу, яркое синее небо и смеющиеся карие глаза.       Спешить некуда: часы показывают, что до встречи еще почти два часа, поэтому Ваня неспеша проверяет телефон, отвечает на пару сообщений в мессенджерах, потягивается и перебирает события вчерашнего дня. Ему немного неловко вспоминать свое смущение и какую-то беспомощность перед обаянием и наглостью Фаллена, но где-то внутри уже зарождается пьянящее, знакомое чувство. Азарт. Он растекается по венам, щекочет внутри живота и покалывает кончики пальцев. Рудбой хочет влезть под чужую маску, узнать, что там у Фаллена под ней, пробраться чуть глубже и вывести из состояния похуистического равновесия. Он сам не знает зачем, просто хочет и все. Ваня отвык от того, что люди – чужие, посторонние, незнакомые – вызывают хоть какие-то эмоции, и сейчас это чувство немного пьянит. Даже досадно, что времени остается мало: какие-то сутки.       Рудбой встает, лениво плещется в душе и чистит зубы, разглядывает немного обгоревший нос и проступившие от солнца веснушки на плечах, когда раздается настойчивый стук в дверь, сопровождаемый громким “room service”. Ваня точно знает, что никого румсервиса он не заказывал, но идет открывать, обернув вокруг бедер мягкое большое полотенце. Он успевает только отпереть замок, когда дверь распахивается, чуть не задев его по носу, а в номер вкатывается тележка. За тележкой проскальзывает Фаллен, оттесняет Ваню и быстро проворачивает ключ. – Доброе утро! Прости, завтрак в постель как-нибудь в другой раз. – Фаллен останавливает тележку рядом с журнальным столиком и деловито раскладывает приборы. – Доброе. Звучит как обещание. – Рудбой даже не удивляется тому, насколько сильно он рад неожиданному раннему гостю. – Я что-то упустил? Мы же договаривались на десять. – Обстоятельства изменились. Меня здесь не должно быть уже в девять. Иначе ты отправишься гулять по памятникам, а я достанусь на растерзание злобным глупым туристам. Так что переодевайся и быстренько завтракай. – Фаллен заканчивает с сервировкой и впервые с момента прихода смотрит прямо на Ваню. Он пробегает заинтересованным взглядом с ног до головы, задерживается на татуировках, торсе и темной дорожке внизу живота. – Хотя забудь. Завтракай так. Серьезно. Или можешь совсем снять. Не стесняйся меня.       Рудбой смеется и просто качает головой, подхватывает вещи и уходит переодеваться в ванную. Чужое откровенное внимание неожиданно приятно. Он хочет найти в себе хоть каплю раздражения или неловкости, но их нет, только кровь по венам бежит быстрее.       Они быстро завтракают мягким, еще теплым хлебом с сыром. Кофе в большом стеклянном кофейнике слабый и слишком сладкий, но Ваня все равно выпивает две чашки, хотя Фаллен и обещает, что “в городе попьют настоящего”. Рудбой проверяет не разобранный со вчерашнего дня рюкзак, закидывает туда еще одну свежую майку и пару бутылок воды из отельного бара. Фаллен в это время собирает остатки завтрака в какой-то пакет, который Ваня раньше не заметил.       Пробираются какими-то коридорами и лестницами, то спускаются, то поднимаются на этаж выше, и Ваня уже думает, что они никогда не выйдут из этого проклятого отеля, но за очередной дверью скрывается выход на улицу. Они оказываются в узком тихом переулочке, по которому даже одной машине не проехать, да и людей там почти нет. Рудбой тут же прикуривает сигарету, жадно, с удовольствием втягивает в себя дым. Фаллен просто молча улыбается и рассматривает небо, сильно запрокинув голову. Он сегодня в красной футболке с какими-то надписями, все в тех же шортах, но зато без хвостика, волосы свободно убраны за уши. Ваня засматривается, любуется изящной шеей с яркой родинкой с левой стороны, четкими венами, красивыми линиями. Он одергивает сам себя, мысленно напоминает, что фотографам простительно застревать вот так на чем-то… интересном. Но острое навязчивое ощущение, которое никак не может сформироваться в четкую мысль, так и остается щекотать солнечное сплетение. – У тебя будут проблемы? – Что? – Фаллен вздрагивает, опускает голову, смотрит на Ваню недоуменно, словно вообще забыл о его существовании. – Проблемы? Из-за того, что ты сейчас не в отеле, а со мной? – Какие проблемы? – Не знаю. Какие-нибудь. С работой. – Ааааа, с работой. Нет, – Фаллен мотает головой, снова улыбается и сразу становится красивей и как-то моложе, – единственная моя проблема с работой, это то, что она типа… обязательная штука, понимаешь? Ты тратишь время на нее, а не на то, что тебе интересно и нравится. – Он дожидается, пока Ваня разотрет ногой окурок, подхватывает свой пакет и шагает вправо по переулку. Рудбой хочет сказать, что как-то непохоже, что работа отнимает у кое-кого слишком много времени, если он свободно ее бросает второй день подряд, но решает промолчать.       Они некоторое время идут запутанными улочками и переходами, Фаллен пару раз с кем-то приветливо здоровается. Чем дальше, тем бедней становятся кварталы, дома все ниже, а дорога все хуже. Периодически им попадается стайка чумазых неприкаянных детей, Ваня не может понять: одна и та же, или каждый раз другая. Ему не очень уютно, это уже не историческая красота города, старина и “истинный дух Кубы”, это настоящие трущобы. Фаллен же ведет себя так же, как и всегда, что-то рассказывает и на что-то отвлекается, и Рудбой против воли жмется к нему поближе. Не от страха, а от неловкости: за собственную благополучную жизнь и выкидывание денег на ветер. После очередного поворота воздух внезапно становится соленым и прохладным, но с примесью резких неприятных запахов. – Слушай, тут не очень… – Фаллен резко останавливается, и Ваня налетает на него, не успев затормозить. Тот впервые с момента их знакомства выглядит каким-то смущенным и неуверенным, – чисто и приятно, но мне надо кое-кого покормить. Ты можешь подождать меня здесь, это пять минут, ну десять. Не парься, хоть и выглядит похлеще Купчино, но тут не трогают туристов. – Нет, я с тобой. – Рудбой не задумывается ни на секунду. Даже не будь тут трущоб и разрушенных ветхих домов, он все равно не остался бы. Ему интересно и почему-то очень важно узнать хоть какой-нибудь кусочек жизни Фаллена. – Ну тогда пошли. И не ной, если запачкаешься. Я предупредил! – У Фаллена сразу пропадает вся напряженность, он снова идет легко и мягко, но теперь держится совсем рядом с Ваней, словно поставил ему какую-то галочку за правильный выбор и с этого момента доверяет чуть больше.       Они выходят на набережную. Или пристань. Или что-то такое, что Ваня не знает, как правильно называть. Это точно берег моря, но не ухоженный, а грязный, промышленный, без аккуратных спусков и дорожек. Пахнет сырой рыбой и сладковато, неприятно – мусором. Фаллен сомневается пару секунд, потом крепко берет Рудбоя за руку, и дальше они так и идут вместе. Это сильно отвлекает от неприятных запахов и грязи под ногами. Ваня вслушивается в свои ощущения от мужской, крепкой ладони, и не находит в себе ни капли отторжения. Когда, очередной раз свернув, Фаллен отпускает руку, Рудбой даже протестует где-то внутри в глубине души.       Они оказываются… на свалке. Организованной, с металлическими блоками и контейнерами, но это определенно она. Фаллен аккуратно и тихо проходит на свободный пятачок, жестом показывая Ване оставаться на месте, и высыпает на землю содержимое своего пакета: остатки еды, много и разной, не только от их завтрака. Он быстро отходит ближе к Рудбою и тянет его еще чуть-чуть назад, а потом шепчет: “Смотри”.       Сначала ничего не происходит, но они терпеливо ждут, чуть ли не прижавшись друг другу боками. Заметив первые движения, Ваня еле сдерживает вскрик, потому что думает, что это крысы. Но это коты. Тощие, ободранные и грязные. Они стекаются к высыпанной куче еды со всех сторон, двадцать, тридцать, может, больше. У одних из них рваные уши, у других – куцые хвосты. Обычные бездомные бродяжки, страшненькие и боевые. Они сметают угощение минут за пять, не оставляя ни крошки, и Ваня чувствует себя кошмарно. Он всегда обожал животных, котов особенно, но завести своего так и не получалось, и будь его воля, он сейчас собрал бы всех этих беспризорников кучкой и забрал себе. Он присаживается на корточки, хочет подозвать хоть одного к себе, но Фаллен мягко и настойчиво тянет его вверх. – Они не идут к людям. Я их месяца четыре точно кормлю, так они жрать в моем присутствии только недели три назад начали. Дикари же. – Фаллен говорит с гордостью, посматривает на высоко торчащие кошачьи хвосты с мягкой улыбкой. – И часто ты? – Три раза в неделю, если получается. Но вообще они не голодают, ты не думай. Они охотятся, и на мышей, и на птиц. Даже на ящериц. А это им типа десерта. – А чего тощие такие? – Ну а где ты видел уличного кота с жирными боками? Смешной ты. Коты исчезают так же быстро и оперативно, как и появились. Секунда – они роятся тесной кучкой над едой, следующая – на пятачке пусто, а о недавней трапезе ничего даже не напоминает.       Возвращаются они другой дорогой, и улица становится шире и чище буквально через пять минут. Или Ване просто так кажется, потому что обратный путь всегда выглядит короче. – Единственный минус Гаваны, серьезно. – Фаллен нарушает молчание, но звучит так, будто он все это время вел с собой какой-то диалог. – Минус? – Да. Кошки. Тут их почти не держат дома, только собак. А псинки почти в каждом доме. Вот эта свалка – что-то вроде резервации для кошек, только тут их и можно встретить. Вроде как Навахо у индейцев. – Коты – это индейцы? – Ваня смеется, в красках представляя животных, украшенных перьями и покуривающих сигары у костра. – Мне нравится. Круто. – Обидно за них. Туристов дохуя, еды все время выкидывают очень много, если бы они жили ближе к людям, их бы хорошо подкармливали. – Зато у них есть свой супергерой. – Ване почему-то хочется как-то подбодрить Фаллена. – Сам подумай. Если их пустить в город, они расплодятся и будут повсюду. – Ну так пиздато же! Кошачий город. Котиков много не бывает вообще-то. – Город котиков-индейцев?       Дальше идут веселей, обсуждая возможные названия для города и муниципальную структуру, но потом сходятся на том, что вряд ли коты станут изготавливать ром, поэтому идею приходится отмести.       Множество звуков, запахов и красок обрушиваются на Ваню так неожиданно, что он совершенно выпадает на пару минут, просто крутит головой по сторонам и пытается не потерять Фаллена из виду. Это рынок – большой и пестрый. Повсюду на прилавках свалены фрукты и овощи, сыры, крупы и приправы. Рудбоя со всех сторон обступают и наперебой что-то предлагают, кричат, пихают попробовать какую-то еду, и впечатлений так много, что он ни слова понять не может. Фаллен громко смеется, замечая Ванину растерянность, уверенно хватает за его руку и тянет в сторону, обходя торговцев. Он несколько раз резко, бойко отвечает на беглом испанском, идет дальше, куда-то сворачивает и они оказываются в небольшом тихом павильоне. Тут только несколько прилавков, пара груженых фруктами тележек и четыре столика, два из которых заняты. Фаллен кивает Ване на один из свободных стульев. – Бля, ненавижу людей. – Рудбой садится и трясет головой, у него, кажется, даже в ушах звенит. – Это тоже часть твоей культурной программы? Пиздец какой-то. – Весело же. Нет? – Фаллен пожимает плечами, но не собирается ни оправдываться, ни извиняться. – Сиди тут, я сейчас.       Ваня не спорит, просто разглядывает место, в котором оказался. На каменных стенах цветными мелками нарисованы картины – море и пальмы, закатное солнце и кораблики, яркие птицы и непонятные фрукты. За соседним столом в кресле-качалке спит грузный пожилой кубинец, не выпуская дымящуюся тонкую сигару изо рта. За другим – две женщины, постарше и помоложе, эмоционально разговаривают, передавая из рук в руки тонкую стопку бумаг. Ваню снова накрывает тем ощущением принадлежности, как на заправке: что он там, куда не всякий попадает. Это приятно и очень-очень круто. На него никто не обращает внимания, словно он часть интерьера, и Ваня закуривает. Фаллен возвращается спустя несколько минут с двумя большими дымящимися кружками, ставит их на стол и снова отходит, когда одна из женщин, та, что старше, его замечает. Они громко радостно здороваются. Потом Фаллена обнимают, целуют в щеки и трепят по волосам, что-то расспрашивают. Рудбой несколько раз ловит слово “айви”, оно почему-то царапает, выпадая из общей речи. Ваню разглядывают с тихими смешками, женщины цокают языками и подпихивают Фаллена обратно к столику, а через пару минут устраивают им настоящий пир. Фрукты, мясо, выпечка и даже какая-то каша. В кружках кстати оказывается крепкий черный кофе, ароматный и пряный.       Фаллен объясняет, что кафе – семейное дело, и попасть сюда человеку с улицы, особенно туристу, невозможно, и даже если кто-то случайно забредет, его попросту выведут к другому месту. А еще он сыпет именами и рассказывает запутанную историю родни хозяев, полную драм и киношных сюжетных поворотов. Ваня, если честно, теряет нить повествования сразу, но слушает с удовольствием. Спящего в качалке дедушку, оказывается, зовут Амистад, и он даже не родственник владельцев кафе, и, если верить легенде, его никто никогда не видел бодрствующим. Так старичок и качается тут изо дня в день, и ни у кого рука не поднимается его разбудить и прогнать.       Рудбой не верит ни единому слову, просто слушает это все с улыбкой, насыщается атмосферой, впитывает в себя запахи и наслаждается. Ему охуенно. Он так расслабляется, что не замечает, как к столику подходит женщина, та, что старше. У нее приятный мелодичный тембр, Ваня разбирает часть слов и даже сам вставляет благодарность за еду. А потом она начинает хватать его за плечи и бока, и, горестно вздыхая, что-то высказывать Фаллену, быстро и совсем неразборчиво, а непонятное “айви” опять проскальзывает в ее речи. Тот громко смеется, машет на нее руками, и женщина снова уходит, цокая языком и стуча каблуками. – Говорит, что ты очень худой. Ругалась, что я не привел тебя еще вчера, чтобы ты, бедняжечка, нормально покушал, а не давился отельной ужасной бездушной отравой.       Домашняя еда действительно в разы вкуснее. Хотя они вроде и успели позавтракать, но Ваня не может сдержаться, пробует всего по чуть-чуть. Маленькие пышные лепешки с медом, похожие на оладушки, крадут его сердце основательно и надолго. – Что такое “айви”? – Понятия не имею. – Фаллен невозмутимо жует сыр, запивая кофе, в который бухнул несколько ложек сахара. – Ты врешь. – С чего бы? – Тебя так называют, да? – Ваня знает, что прав, видит это. Фаллен недовольно хмурится и впервые за день прячет глаза за очками, которые до этого болтались на воротнике футболки. – Производное от имени? Айви, айви... Айван? Айван! Иван, Ваня? Ты ведь тоже Ваня? – Ебать, какие тут шерлоки водятся. – Фаллен, кажется, всерьез злится, отворачивается в сторону и с поддельным интересом разглядывает расписанную мелками стену. – Вааааня. Ва-ня. А почему Фаллен? – А почему Рудбой? – Откуда… – Ему становится не по себе, сразу лезут мысли, что Фаллен его попросту узнал, в конце концов, он русский и вполне может знать и Оксимирона, и его бэк-мс. – Отхуюда. Что, не очень-то приятно? – Фаллен стягивает очки, возвращает себе привычную невозмутимость, слетевшую пару минут назад. Потом пожимает плечами и объясняет: – Тату. Знаешь, твоя маленькая, незаметная тату на полруки, которую так сложно заметить и прочитать. Ты из тех чуваков, которые не бывают “просто ванями”, у тебя явно должно быть прозвище, а может, и не одно. Логика, мужик. – Один – один! – Рудбоя отпускает. Думать, что он кому-то просто понравился, вот так с первого взгляда, приятней, чем пожинать плоды популярности. Даже если этот кто-то – странноватый тип, постоянно выбивающий из колеи. – Так что, тебя можно называть Айви? – Попробуй только! – Фаллен угрожающе выставляет круглый нож, которым размазывает масло по хлебу, но глаза у него смеются. – Серьезно! Даже не вздумай! Местные сердобольные прекрасные женщины меня почти усыновили, так что я им это спускаю с рук, но тебе обещаю за это пиздец. Я страшен в гневе. – Так значит, Ваня? – Так значит – Фаллен! И предлагаю на этом закончить детективную деятельность и двигать дальше. А то получается, что я тебя интересую сильнее, чем прекрасная Гавана и почти ящик чудесного рома, дожидающийся своего часа. – Фаллен сгружает остатки еды на поднос и уносит его за один из прилавков. – Получается, что так, – тихо отвечает Ваня сам себе и даже не удивляется, когда понимает, что это чистейшая правда.