Гавана. Я люблю тебя?

      Они тепло прощаются с хозяйками кафе, женщины что-то ласково неразборчиво говорят и крепко обнимают, обдавая сладким запахом выпечки. Напоследок расцеловывают в щеки не только Фаллена, но и Ваню. Шумные переполненные ряды рынка уже не так пугают, и Рудбой больше не шарахается от подскакивающих к нему торговцев, просто уворачивается и с улыбкой отрицательно качает головой. В воздухе стоит приторный навязчивый запах бананов, разных размеров и степени зрелости, они навалены повсюду большими горками, другие фрукты просто теряются на их фоне. У Вани руки зудят что-нибудь купить, набрать всяких гуав, маракуй, папай и забавных зеленых шариков со смешным названием “мамончилло”, но Фаллен утягивает его от прилавков.       Потом они снова сворачивают на тихие улочки и переулки, где от их шагов разносится гулкое эхо. Просто идут, болтая о всякой ерунде, а когда тема доходит до обсуждения кино, Рудбой говорит, что он, вообще-то, дипломированный режиссер, и круто было бы снять фильм о вот такой Гаване, не цветной и пестрой, забитой туристами, а контрастной и непонятной, какой он видит ее сейчас. Фаллен спорит, объясняет, что почти все работы о кубинской столице задумываются именно такими, а в итоге снимают их где-нибудь на испанском побережье и берут десяток креолов в массовку для создания “настроения”. Потому что проще и дешевле. Он перечисляет десяток фильмов, в которых действие якобы происходит в Гаване и которые сняты были вот так, без единой натурной съемки именно здесь, в городе, а потом неожиданно откровенно признается, что раньше, когда учился в институте, писал сценарии, для себя, в стол. Рудбой пытается расспросить, но Фаллен тут же закрывается, прячется обратно в свою раковину и меняет тему разговора.       Время странно застывает, и Ваня не может сказать, какой сейчас час, день, месяц, год. Улочки сменяют одна другую, и они все похожи, как две капли воды, но каждая уникальна по-своему. В какой-то момент они просто сворачивают и неожиданно оказываются прямо у знакомой машины. Неожиданно для Рудбоя, конечно. Фаллен же лезет в багажник, достает три разных бутылки рома и прячет их в небольшую холщовую сумку с логотипом отеля, которую вешает себе на плечо. А потом достает из кармана шорт резинку и ловко делает хвостик, поглядывая в окно авто, как в зеркало. Ваня пытается сдержаться, но все-таки смеется, возвращение задорной пальмочки почему-то очень его радует. Правда замолкает тут же, поймав на себе недовольный, почти сердитый взгляд. – Что? Жарко же! – Ничего! Тебе очень идет. Правда. И сумка пиздатая. – Он громко ржет и уворачивается от подзатыльника. – У меня есть резинки, могу… – Фаллен замолкает на середине фразы со смешно открытым ртом, потом тушуется и розовеет, но быстро берет себя в руки. – Для волос. Резинки для волос, да. Могу одолжить, сделаем и тебе нормальную прическу. – Спасибо. Но я воздержусь. Пока что. – Ване нравится, чертовски нравится то, что происходит, и он сам себе не может объяснить, почему. Какая-то двусмысленность, зародившаяся вчера, снова возвращается, волнует и пробегает приятными мурашками по позвоночнику. – Но буду иметь тебя в виду. Обязательно.       Фаллен некоторое время просто смотрит в ответ, пристально и открыто, и зрачки у него немного расширены. Без улыбки и вечных гримас, серьезный и почти в статике, он выглядит совсем иначе, незнакомо и чуть-чуть пугающе. Рудбою кажется, что вот сейчас он шагнет навстречу, придвинется и сделает хоть что-то, разобьет внезапно скопившееся напряжение. Но Фаллен облизывает губы, тихо выдыхает и смаргивает всю свою серьезность, снова цепляет на лицо ухмылку и идет запирать машину. Ваня курит, пока он возится с замками, и чувствует себя разочарованным и капельку обманутым, выдыхая в небо кривоватые колечки дыма. Ему жарко, воздух кажется раскаленным, но Рудбой не уверен, что виновата погода. Чтобы хоть как-то отвлечься, осматривается по сторонам. Улица – обычная, ничем не примечательная, слегка продуваемая сквозняком, на углу продуктовая лавка, где-то играет музыка, на балкончиках домов сушится на ветру белье, разнося ощутимый запах свежевыстиранных простыней. – Так ты где-то тут живешь? – Я? Нет. В паре кварталов отсюда. – Фаллен машет рукой куда-то в сторону, видимо, показывая нужное направление. – А тут оставляю машину, потому что здесь за ней приглядывает мужик, который ее постоянно латает и чинит. Я сам в этом всем не очень… – Быть такого не может, никогда бы не подумал! Фаллен на провокацию не ведется, только смотрит прямо в глаза с легкой улыбкой и пожимает плечами, разворачивается и шагает в ему одному известном направлении. Ваня его догоняет за пару шагов, подстраивается и мысленно корит себя, что не расспросил подробней или вообще не напросился в гости. Почему-то кажется, что жилье Фаллена может рассказать о нем что-то особое, что-то сокровенное и важное. Но момент упущен, снова поднимать эту тему уже глупо, так что Рудбой просто молча идет рядом, иногда поглядывая по сторонам и намного чаще – на своего спутника.       Когда между домов начинает проглядывать широкая набережная, многолюдная и пестрая, Фаллен дает Ване указание “никуда не деваться” и оставляет его одного, скрывшись в лавке с криво приколоченной вывеской. Рудбою быстро становится скучно ждать, он оглядывает улицу в поисках чего-нибудь интересного и натыкается взглядом на лоток с мороженым. Есть не хочется, но витрина красиво пестрит свежими фруктами, орешками и всякими печеньками-вафельками. Он представляет возмущение Фаллена, когда тот увидит это расточительное великолепие, и принимает окончательное решение. Остается только надеяться, что тот не задержится слишком уж надолго, и мороженое не растает.       Выражение лица Фаллена бесценно. Он смотрит с недоверием, возмущением и легкой капелькой фальшивого отвращения. Ваня постарался впихнуть в мороженое все, что влезло: несколько разных вкусов, кусочки свежих фруктов, орешки и шоколадная посыпка, сироп, а еще зефирки и цветные желейные фигурки. – Попробуй только сказать, что в сорока трех кварталах отсюда мороженое дешевле на тридцать песо. Я надену его тебе на голову. – Рудбой даже не старается сдержать смеха. – Я не буду это есть! У меня уровень сахара в крови подскакивает от одного вида. – Фаллен с ужасом смотрит на протянутое угощение, на то, как оно уже начинает подтаивать, а пара сладких капель стекает по вафельному стаканчику. – Что значит не будешь? Я же от чистого сердца! – Ваня пытается состроить самое расстроенное лицо, на которое способен. – Мне хотелось сделать тебе приятное, а ты вот так?       Фаллен некоторое время сердито смотрит, недовольно поджимает губы, но потом все же сдается и раздраженно забирает один из рожков. Они проходят чуть ближе к набережной и находят скамейку в тени разлапистого дерева. Сначала просто едят в тишине, но потом переглядываются и начинают громко ржать. Мороженое… ужасное, оно слишком сладкое и в нем всего чересчур, вкусы и наполнители перебивают друг друга, и от всей этой роскоши аж зубы сводит. – Это пиздец какой-то. – Ваня не может перестать смеяться, руки все липкие, а мороженое уже просто не лезет, но и выбросить его не вариант – ведь Фаллен кривится, но упрямо ест, похрустывая вафелькой. – Урок на будущее, Ваня из Питера! Хочешь нагадить другому – обгадишься сам. Блядь, мне страшно представить, сколько ты за это заплатил.       У стаканчика Фаллена трещинка на боку, через которую вытекает мороженое, пачкая ладонь. Он матерится себе под нос, пытается языком убрать лишнее, а потом облизывает перепачканные пальцы, не обращая внимания на то, что Ваня, кажется, перестает дышать. У Фаллена от холодного и сладкого ярко-красные губы, немного припухшие и перемазанные шоколадным сиропом. Верхняя – тонкая, красиво очерченная, а нижняя чуть полнее, со слегка капризным изгибом. Рудбой цепляется взглядом за белую кромку зубов, за язык, вылизывающий пальцы, и чувствует зарождающееся томление. Пытается заставить себя отвлечься, отвести глаза, зацепиться за что-то другое, но не может. Где-то неподалеку громко сигналит машина, и резкий звук выводит Ваню из оцепенения, приводит в себя. Он вздрагивает, несколько раз моргает и наконец-то отводит взгляд. Фаллен рядом довольно посмеивается, но Рудбой не находит сил на него посмотреть, вместо этого разглядывает свои колени, каменную мостовую, магазинчик через дорогу. – Подержи-ка. – Фаллен всовывает Ване в руки свой рожок, а сам роется в сумке. Он достает одну из бутылок, свинчивает крышку, быстро оглядывается по сторонам и ляпает в каждый из вафельных стаканчиков ром. – Сразу надо было сделать. – И это можно будет есть? – Это ты меня об этом спрашиваешь? Так мы с тобой хотя бы не подохнем от диабета. Надеюсь. – Он прячет бутылку в сумку и забирает свое мороженое, пробует. – Воооот, так-то лучше.       Как ни странно, но с ромом действительно лучше. Правда капает и пачкается еще сильнее, все еще слишком сладко и слишком много всего, но алкогольные нотки отлично от этого отвлекают. Градус бьет мягко, незаметно, но почти сразу разносит по телу расслабленность и снимает повисшее в воздухе напряжение. Ване кажется, что они едят ебучее мороженое весь день, но на деле проходит минут пятнадцать. Фаллен, вот же хозяйственная умница, достает из сумки влажные салфетки, тщательно вытирается, а потом протягивает упаковку Рудбою. Но вместо того, чтобы просто отдать пачку, он сам дотошно отмывает чужие руки, старательно, не пропуская ни пятнышка. И, не отрываясь, смотрит прямо в глаза. Это все слишком пугает и завораживает. Ваня шевельнуться не может, ни чтобы вывернуться из цепкой хватки, ни чтобы сделать… что-то другое. Знает, что выбор за ним, не за Фалленом. Тот ведь четко дал понять, что не против… чего-то, но не давит и не навязывается. Влажное прикосновение салфетки исчезает, в ладони остаются только прохладные пальцы, самые кончики. Наверное, со стороны они выглядят глупо: два взрослых лба сидят на скамейке и держатся за ручки, как скромные школьники.       Фаллен морщит нос, убирает руку, и уголки губ у него ползут вниз, совсем незаметно, но Ваня себя за это почти ненавидит. Собственная трусость, не пойми откуда взявшаяся, подбешивает и злит. Наверное, что-то отражается у него на лице, потому что Фаллен скисает еще больше, совсем теряет свой странноватый задор. Он преувеличенно долго убирает в сумку салфетки и начинает громко рассказывать, что купил для Вани сигар: одну пачку с акцизами, которую можно будет вывезти в Россию, другую – чтобы покурить здесь. Конечно же, потому что на побережье все дороже и поганей, а Ваня такой лопух, что его обдерут как липку и втюхают какое-нибудь говнище. А вот эти, которые Фаллен достал через какие-то свои тайные каналы, из цельных листьев и убойного качества, самые-самые лучшие. У Рудбоя щемит от какой-то глупой, неуместной нежности. – У нас на сегодня какая-то программа? – Он не узнает свой голос, сиплый и резкий. Хочется верить, что во всем виновато мороженое и убойная доза сладкого. – Еще бы!       Фаллен снова включается, загорается энтузиазмом. Они выходят на набережную, а неловкость и недосказанность остаются там, на скамейке под раскидистым деревом. Фаллен рассказывает, что это Мексиканский залив и фактически самый настоящий океан, но вода здесь плещется о высокий берег, она грязноватая и совсем не прозрачная. Набережная под названием Малекон – красивая, с аккуратной широкой мостовой, и она просто кишит людьми. Туристы и торговцы, музыка и громкие разговоры, выкрики гидов и переводчиков. Такая Гавана не кажется интересной и красивой, хотя дома вдоль широкой улицы окрашены в яркие цвета, а из мостовой не выпадают камешки при каждом шаге. Или Фаллен ловит его настроение, или и сам не собирался тут задерживаться, но они быстро сворачивают, уходят от толпы и снова плутают в веренице домов.       Рудбой не уверен, что ему будет, о чем рассказать друзьям про кубинскую столицу, но он погружается, растворяется в городе. Какие-то детальки и мелочи собираются в картину, оставляют о себе глубокую память и знания, большие, чем описание в туристическом проспекте. Здесь мальчишки четырнадцати-пятнадцати лет, читающие то ли рэпчик, то ли реггетон под допотопный здоровенный битбокс. А в трех кварталах к западу от центра молодая пара выплясывает почти непристойный танец посреди улицы, совсем без музыки, только под одобрительные хлопки зрителей. Оба молоденькие, очень юные, в простой и поношенной одежде, но красивые настолько, что глаз не оторвать. Чуть дальше – старушка, маленькая и сухая, с белыми-белыми волосами, убранными в сложную косу. Она сидит под дешевым пляжным зонтиком, поет грудным низким голосом и плетет какое-то огромное пестрое полотно, а рядом с ней стоит большая корзина, заваленная салфетками, шалями и всякой всячиной. Когда Ваня набирает у старушки плетеных, совершенно ненужных ему вещей почти на пятьдесят баксов, Фаллен даже не пытается его остановить, только ласково улыбается, до паутинки морщинок у глаз.       Они просто шатаются по улицам, заходя в маленькие лавки и магазинчики, разговаривают и много смеются, выпивают вот так, на ходу, почти бутылку рома. И в какой-то момент у Рудбоя срывается, расщелкивается какой-то замок внутри, он достает телефон и надиктовывает, записывает строчки. Он не знает, насколько плохо выходит, но это первый раз за два года, когда пишется хоть что-то. Фаллен не перебивает, стоит рядом тихо, как мышка, и прижимает к груди бутылку рома в бумажном пакете. У него слегка наклонена голова, и хвостик из-за этого смешно колышется. Ваня начитывает что-то и про хвостик, перетянутый яркой резинкой, и про брови домиком, и про сумасшедший внутренний огонь. А потом неловко замолкает, потому что получается уже нихуя не суровый русский рэп, а какая-то сопливая лирика. Фаллен придвигается чуть ближе, наклоняется к телефону, и, обдавая пальцы Рудбоя дыханием, добавляет свой куплет в ритм с предыдущим, Ваниным. Он читает неплохо, звонко и резко, но с нелепыми рифмами, о ярких картинках на чужой коже, крупных ладонях, беспечности и лучистых глазах. Добавляет в конце протяжное, урчащее “брряяя”, от которого у Вани мурашки по всему телу, останавливает запись и отстраняется. – С вами были Ваня Рудбой и Фаллен МС. – Новоявленный МС по-шутовски раскланивается, совершенно забыв о бутылке в руке, и ром выплескивается ему на футболку, шорты и немного на мостовую. Он, кажется, пьян сильнее, чем хочет казаться, но это почему-то не отталкивает, – мы с тобой теперь связаны навсегда. Хочу эту запись, ты должен ее нормально свести и раскачать весь мир суперхитом. – Ты ебучий волшебник! – Рудбой стоит посреди улицы, смотрит на Фаллена, с огорчением разглядывающего пятна на одежде, и не верит сам себе. Он уже давно сжился с разочарованием и страхом, что все, больше никаких текстов и самостоятельных песен, а теперь впервые за долгое время ощущает себя полноценным. Живым. – Я за два года ни строчки не написал. Просто не мог. – Считай, что я с тебя снял венец неписца. Знаешь, у кого-то бывает венец безбрачия, а у тебя был венец-неписец. Теперь попрет. – Фаллен подходит вплотную, рассматривает Ваню внимательно и как-то требовательно. – Твоя проблема в голове. Слишком много думаешь, не отпускаешь себя и загоняешься. Вот тут твое главное, – он прижимает ладонь Рудбою к животу, на уровне пресса.       Ваня неожиданно понимает, какой Фаллен рядом с ним небольшой, миниатюрный, ниже его почти на голову. Рука на животе обжигает, хотя она и прохладная даже через одежду. Тепло от нее растекается не по коже, а внутрь, туда, где зарождается возбуждение, пока неясное и легкое. И вот сейчас Рудбой понимает окончательно про “цепляет”. Рядом с ним человек, от которого кровь бурлит, сердце колотится радостно и быстро, а все ощущения – выкручены на максимум. Это странно и жутко, но сладко и волнительно. Можно все списать на ром, жару и незнакомую обстановку, а можно признаться, что вот так – правильно. На Ваню нападает какой-то идиотский ступор, он просто стоит, разглядывает Фаллена. Он так близко, что видны и родинки, и маленький порез от бритья, и неровно торчащий волосок правой брови. И что глаза густого шоколадного цвета, а вокруг зрачка – почти незаметные золотистые крапинки. А ресницы густые, прямые, почти без изгиба и с выгоревшими на солнце кончиками. Когда взгляд спускается к губам, Ваня почти решается на какой-то шаг, но Фаллен отходит. Тепло ладони пропадает, а безжалостная мысль, что Ване завтра уезжать из Гаваны, окатывает ледяной волной, отрезвляет. “Это что – все? Конец?” Он смотрит на так и зажатый в руке телефон, сохраняет запись и проверяет время. Уже пять вечера, а значит еще несколько часов, и все, прощаться? Рудбой прячет гаджет, забирает у Фаллена бутылку с остатками рома и допивает почти залпом.       Их прогулка продолжается, неспешная, полная какого-то комфортного молчания. Они раскуривают одну сигару, хотя Фаллен и ругается, что переводить качественную вещь вот так, на ходу, – кощунство. – Расскажи мне про Варадеро. Мне понравится? Там круто? – Понравится? – Фаллен теряется по-настоящему, у него даже плечи как-то поникают, и Ване хочется верить, что не ему одному хочется поставить время на паузу. – Нууууу, у тебя наверняка хороший отель, с отличным номером и питанием, океан, белый песочек и вот это вот все. – Нет, погоди. – Рудбой ловит, придерживает его за руку, разворачивает к себе лицом. – Ты понимаешь о чем, я спрашиваю. Мне похуй на отель. – Хочешь знать, твое ли это место? – Фаллен стряхивает с себя неловкость и теперь выглядит почему-то почти злым. – Нет, я так не думаю. Ты взвоешь через сутки. Будешь валяться на шезлонге с вот такой вот сигарой, бухать ром и рычать на навязчивый персонал. Ну искупаешься несколько раз. Ты это хотел услышать? – Да. Наверное. – И что, услышал? – А я могу… – Ваня ловит пришедшую в голову мысль, раскручивает. Он все так же держит Фаллена за руку, хотя тот и не собирается уходить. – Тут же есть море? Не такое, как в городе, а настоящее? – Чтобы купаться? Хорошие пляжи, чтобы с океаном и песочком, в тридцати-сорока минутах езды. До Карибского моря подольше. Я не очень понимаю, к чему все эти вопросы. – Я же могу туда не ехать? – Не ехать?.. – Фаллен выглядит забавно со сведенными бровями и приоткрытым ртом, он смешно хлопает глазами и смотрит на Ваню, словно на чокнутого. – Да! Остаться в Гаване, снять отель. А на пляж как-нибудь съездить на денек или несколько часов. – Рудбой понимает, что с его плеч рухнула огромная тяжесть и он не знает, почему не подумал об этом раньше. Его, правда, немного пугает полное отсутствие хоть какой-то реакции от Фаллена: он все так же стоит и молча моргает. – Послушай, ты не должен меня нянчить все две недели, ладно? Я понимаю, у тебя работа и свои дела, но я просто не хочу опять стухнуть. – Ваня слышит, что сбивается на быструю речь, и, как всегда при волнении, начинает картавить чуть заметней, но он уже не может успокоиться. – Я охуенно провел с тобой время. И не хочу завтра уезжать. – Тебе не вернут деньги за отель. – Фаллен отмирает, как-то неверяще улыбается. – За него все равно не я платил. – Ваня тоже улыбается. Сам не замечает, что хватка на чужой руке сменилась на легкие поглаживания. – Ну так что? Я могу… я могу остаться? – Ты жуткий транжира! Однажды тебя оставят с голой жопой. Я позвоню в отель, предупрежу, чтобы тебя не начали искать через консульство. И мы попробуем что-то вернуть. – Ну, пока ты со мной, мне не страшно банкротство. – А про жилье в Гаване… Ты можешь... – Фаллен замолкает и отводит взгляд. Он говорит быстрее, чем обычно, голос звенит. – Ты можешь пожить у меня. В моей квартире есть вторая комната, правда небольшая. И ванная, знаешь, не очень, кран с холодной водой вечно течет. Но место хорошее. И бесплатно. И есть выход на крышу, на ней даже загорать можно. – Он замолкает и стоит, нервно покусывая губу. – Я не настаиваю. Можем найти и отель. – Нахуй отель. Надо начинать экономить, да? – Ваню почти ломает от того, как ему хочется обнять Фаллена, но он только смотрит, пытается передать всю радость от принятого решения и благодарность. – Было бы идеально. Если ты не против.       Фаллен шумно выдыхает, нервно смеется и отстраняется. Он бормочет: “Мне надо выпить” – и достает новую бутылку рома. Они оба отпивают по глотку, затягиваются одной на двоих сигарой, переглядываются и громко ржут так, что смех отражается от стен и расходится эхом по улице. Фаллен сбивчиво и счастливо рассказывает, как много мест они могут облазить и объездить за две недели, и что можно особо не спешить, сходить и в какой-нибудь клуб, и котов еще покормить. И говорит, говорит, говорит, сверкая глазами и улыбкой. А Ваня хочет сам у себя спросить, что же он такое творит, но потом решает, что заморачиваться больше не будет. Хватит. Гавана, так Гавана. Фаллен, так Фаллен.