Гавана. Я люблю тебя?

      Только приняв решение, что он остается в Гаване, Ваня понимает, насколько сильно его тяготил скорый отъезд. Это странно и немного глупо, но сейчас он чувствует себя охуенно. Они бредут дальше, без четкой системы и определенного маршрута, Фаллен тихий и задумчивый, но улыбается каким-то своим мыслям. Рудбой не старается нарушить молчание, оно комфортное и совсем не мешает, наоборот, дает возможность немного в себе покопаться.       Если посмотреть на все холодно и расчетливо, убрав эмоции и всякие чувства-ощущения, то Ваня сейчас совершает самый глупый и безрассудный поступок в своей жизни, а ему есть с чем сравнивать. Он собирается слепо довериться человеку, о котором не знает совершенно ничего, кроме того, что его зовут Ваня (и то не факт), что он работает отельным гидом (что тоже не факт) и что... ему не очень важен пол людей, с которыми он спит (что пока что тоже не факт). Рудбой до сих пор не ориентируется в Гаване, до сих пор не купил местную симку и сейчас практически без связи, наличных местных денег по нулям, но он собирается забить на все и переехать к Фаллену, вместо того чтобы нормально, пусть и скучновато, отдохнуть на бережку океана. Необдуманно, глупо, неосмотрительно. Ваня представляет реакцию Жени и Мирона на такой пиздец и тихо смеется себе под нос. Если он однажды расскажет о таком своем приключении, они вдвоем ему оторвут голову и закопают где-нибудь на корпоративной дачке под грядкой смородины. В назидание, чтобы другим не пришло в голову творить такую хуету. Но все дело в том, что Ваня знает, чувствует всем своим нутром, что остаться сейчас здесь, в Гаване, с Фалленом – единственное верное решение. Да, может, глупый и безрассудный поступок, но зато самый честный и правильный. Ему хорошо от этого города – вот такого, без прилизанных рекламных маршрутов и внимательных вышколенных гидов, а настоящего, пыльного и разбитого, полного противоречий и души. И от Фаллена, немного не от мира сего, откровенного и бесцеремонного, тоже хорошо. Наверное, подобной эмоциональной встряски и непонятного, выбивающего из колеи человека рядом и не хватало Ване, чтобы выбраться из депрессивного отупения. В голове немного шумит от рома, сигары и вкусного теплого воздуха, на сердце легко. Ваня улыбается.       Они выходят к воде, на небольшую пристань. Там пришвартовано десяток лодок, песчаной полоски почти нет, а на берегу настелены рассохшиеся темные доски. Воздух тут соленый и прохладный, немножко пахнет рыбой, но не так, как в том месте, где они кормили котов, а слегка, совсем не противно. И обилия посторонних ароматов: духов, еды, бензина, перебивающих запах моря, как на Малеконе, – тут тоже нет. Фаллен тянет Ваню за локоть, уводит на узкую тропку, тащит через редкие, но колючие заросли, и выводит к небольшим, почти совсем разбитым мосткам. Отдает Рудбою ром, кидает сумку прямо так, на землю, там же оставляет обувь и садится на ненадежный с виду деревянный настил. Фаллен довольно выдыхает и опускает ноги в воду, которая доходит ему почти до щиколоток, и вопросительно смотрит на Ваню. – Чего ты застыл? Садись! – А выдержит нас обоих? – Не ссы, они крепкие еще.       Ваня тоже разувается, садится рядом с Фалленом. Дерево под задницей совершенно не сырое, на удивление сухое и теплое, нагретое солнцем. Он опускает ступни в воду и не может сдержать восторженного стона. Легкие, почти незаметные волны приятно охлаждают уставшие за целый день шатания по городу ноги, смывают песок и пыль, расслабляют. – Охуенно, да? А сейчас смотри! Сейчас будет красота. – Фаллен кивает в сторону, где бухта заканчивается и начинается открытый залив, уходящий в океан.       Солнце огромное и яркое-яркое, но ласковое и совсем не палючее, опускается резко и очень быстро. Небо пестрит сумасшедшими красками, теплыми и насыщенными. Темнеет буквально за минуту, как тогда на трассе, но у океана это будоражит сильнее. Облака, расписанные неоновыми мазками, так и просятся на фото, но шевелиться и вставать за камерой так лениво, что Ваня просто любуется закатными всполохами и вяло плещет ногами в воде. Вдалеке по водной глади разбросаны маленькие, словно игрушечные, кораблики и лодки, розоватые и оранжевые в солнечных отсветах.       Рудбой отпивает из бутылки и передает ее Фаллену, тот, не глядя, протягивает руку, и на несколько секунд их пальцы соприкасаются, почти гладят друг друга. Ваня, который в общем-то не любит дотрагиваться до посторонних людей, уже устал удивляться тому, как комфортны ему вот такие касания по сути чужого человека. Фаллен шумно отпивает и шуршит пакетом, в который спрятан ром, громко болтает ногами в воде. Потом начинает напевать что-то себе под нос, но быстро замолкает. Ваня его разглядывает, смотрит, как закат окрашивает его лицо яркими оттенками. – Вот, слева, видишь огни? Это набережная, мы сегодня там были. Можем туда догулять сейчас, но там народу тьма тьмущая. – Не хочу. – Рудбой все так же смотрит, зачем-то пытается поймать взгляд, но Фаллен упрямо пялится вдаль. – Мне и тут заебись. – Даааа, тут круто. Только минут через пятнадцать холодно станет. – Так уж и холодно? В Питере минус два. – Ненавижу холод, знаешь. Все время пиздец как мерзну. – Фаллен немного ежится, передергивает плечами. – У меня даже здесь есть теплые носки и кофта! Когда я только приехал, не было ни единой теплой шмотки – Куба же, нахуя? А ночи оказались очень холодные. Я потом набрел на ту бабульку, у которой ты сегодня чего-то накупил, помнишь? Не представляю, как она меня поняла, я тогда знал от силы три слова на испанском, но через два дня у меня было крутецкое пончо и носки. Охуенно. – Давно? – Что? – Фаллен снова выпадает, уходит в какие-то свои мысли, отвлекается, разглядывает круги на воде, расходящиеся от его ног. – Давно приехал? Сколько ты здесь? – Семь месяцев? Может, восемь. Или девять. Как-то так. – Ты не расскажешь? – Ваня хочет, чтобы Фаллен понял, что это не простое любопытство, что ему очень важно понять. Но не знает, как показать. – Не расскажешь, почему ты здесь? – Потому что тут охуенно. Потому что я тут без всего этого, – он выводит неясные фигуры руками, – груза предрассудков и ответственности, о которой я никогда не просил. Без всяких разочарований, норм и “так принято”. Понимаешь? – И что, тебя ничего не держит дома? Близкие, родные, друзья? Фаллен наконец-то смотрит в ответ, серьезно, но уголки губ у него дрожат, словно готовы поползти вверх, растянув губы улыбкой. – Держит? Мне не нравится слово “держит”. Это плохо, разве нет? Я бы изменил все, начал бы новую жизнь, если бы не мамапападядядруг? Хуйня какая-то. – Фаллен ненадолго замолкает, хмурится, вытаскивает одну ногу из воды и рассматривает, как капельки стекают по ступне. – Вот живешь ты в родном городе под крылом у родителей, учишься в институте, дружишь, встречаешься с кем-то. Но тебя заебало, все поперек горла, и однажды ты просто вжуууух – и все бросаешь. Город, универ, компанию, всю свою жизнь. И больше не дохнешь от скуки и тоски. А мог бы все так же киснуть, потому что кто-то “держит”. – Но так можно бегать всю жизнь? Новое место так же остопиздит, снова поперек горла и что, снова вжуууух делать? – Ну и что в этом плохого? Через годик этот кто-то, бросивший город и универ, может сидеть на кухне в питерской коммуналке и записывать хуевый рэпчик, а еще через год – свалит в Австралию отстреливать кенгуру. Ты знаешь, что есть люди, которым платят за то, чтобы они убивали кенгуру? Когда поголовье слишком разрастается, правительство дает лицензию на сколько-то там убийств. Пиздец, да? Кенгуру же прикольные, а их убивать!       Уже почти темно, но тусклый фонарь, стоящий в отдалении, дает немного света. Фаллен широко улыбается, он отпивает рома, отдает Ване бутылку и разглядывает уже обе ноги, приподнятые над водой. У него тонкие, какие-то изящные ступни и длинные пальцы, а косточка щиколотки острая, заметная. В тусклом свете капли воды на коже завораживающе блестят, и Ваня немного залипает, застревает взглядом, но тут Фаллен широко растопыривает пальцы, как перепонки у утки, и ломает всю красоту момента. Рудбой делает большой глоток из бутылки и смеется. – Ты странный. – Неправда, я самый обычный. Но классный.       Ваня хочет поспорить, потому что Фаллен – какой угодно, только не обычный, и да, совершенно точно классный, но под тихий плеск воды так здорово молчать. Он достает сигарету и прикуривает, выдыхает дым в вечернее, пока беззвездное небо.       Они сидят на мостках еще минут десять, наблюдают за тем, как последние солнечные лучи растворяются в океане, а потом неспешно возвращаются на городские улицы. Рома остается совсем немного, на донышке, они делят последние глотки по-братски. Ваня собирается выкинуть бутылку в мусор, но Фаллен его останавливает, оставляет ее у входа в маленький бар, из которого доносится ритмичная музыка. Он поясняет, что на Кубе стекло не то чтобы дефицит, но тары вечно не хватает, особенно в Гаване, поэтому есть негласное правило – бутылки не выбрасывать, а оставлять тем, кому может пригодиться. Рудбой в очередной раз поражается, насколько сильно здешняя жизнь другая, но держит свое мнение при себе.       Чем глубже они продвигаются в город, тем больше людей встречают по дороге и тем громче звучит музыка из кафе и баров. После тишины и какого-то уюта тихих кварталов и пристани такая движуха немного дезориентирует, но Ваня быстро втягивается, с удовольствием разглядывает забавные неоновые вывески, безвкусные и аляпистые. Люди вокруг пестрые и шумные, кто-то пританцовывает, кто-то напевает, а явные туристы, выбивающиеся не столько внешним видом, сколько поведением, пялятся по сторонам и снимают на телефоны. Ване очень хочется верить, что он не выглядит так глупо.       Они проходят еще немного, сворачивают за угол и оказываются у какого-то клуба, из которого даже через стены слышны глухие биты. В плотной шумной толпе много откровенно одетых девушек, молоденьких и с ярким макияжем, все они похожи друг на друга, как родные сестры, а цель их нахождения тут не вызывает сомнений. Чуть дальше стоят полицейские, которые даже не пытаются разогнать проституток, просто скучающе посматривают по сторонам и что-то обсуждают. Ваня хочет спросить у Фаллена, везде ли так или только в определенных местах, когда к нему подлетают сразу две девочки, настойчиво тянут его за руки и что-то бойко лопочут. Он отрицательно мотает головой, но они не унимаются, одна нагло прижимается с правого бока пышной грудью, обтянутой тонким топом. Рудбой раздраженно пытается стряхнуть девицу с себя, выдергивает руку у второй, и в этот момент ему на помощь приходит Фаллен. Он резко и грубо что-то говорит на том местном языке, который Ваня совсем не понимает, и сам придвигается близко-близко, почти прижимаясь. Девицы почти шипят и, развернувшись на тонких высоких каблуках, уходят. Рудбой сомневается доли секунды, но потом притягивает Фаллена к себе за плечи, и так и оставляет там свою руку. Это чертовски сильно похоже на объятия, приятные и до странного комфортные: Ване не приходится наклоняться или сгибаться благодаря удобной разнице в росте. Фаллен в ответ обнимает его за талию, оставляет свою прохладную ладонь не на футболке, а касается обнаженной кожи, цепляется пальцем за пояс шорт. От этого у Вани мурашки по позвоночнику и тепло где-то в животе, а навязчивые девицы совершенно перестают волновать. Они так и проходят в обнимку до перекрестка, на котором сворачивают в переулок поспокойней, где уже не так шумно и многолюдно. Фаллен молча отстраняется, слегка поведя плечами, убирает руку и без его тепла Ване сразу становится неуютно и прохладно, он хочет вернуть все обратно, но повода вроде как нет. – Что ты им сказал? – Что ты уже занят и не заинтересован в шлюхах. Но мы можем вернуться в любой момент, еще недалеко ушли. – Фаллен выглядит почти смущенным, посматривает исподлобья и теребит свою тряпичную сумку. – Совершенно точно: нет. Нахуй надо. Это нормально, что там полиция и им плевать? – Да. Благополучие туристов – на первом месте. Если бы ты подозвал кого-то из них, девочкам и их сутенеру влепили бы штраф. Проституция тут незаконна, но город имеет денежку даже на шлюхах, так что это… как бы сказать, регулируемые нарушения. Как везде, впрочем. Просто здесь это честнее. Как и многое другое. – Ты мой герой, защитил мою честь. Было бы как-то унизительно звать на помощь полицейских, чтобы они оттащили от меня двух мелких девчонок.       Они проходят мимо кафе, у которого нет двери, только окошко с выдачей и несколько пластиковых столиков. Пахнет чем-то мясным и вкусным, и Фаллен одобрительно мычит на вопрос, можно ли здесь питаться. Они берут с собой на вынос штуки под названием фритта, которые внешне похожи на бургеры, но по вкусу совершенно другие, и кукурузу на шпажках. Есть на ходу не особо удобно, но столики все заняты, так что они располагаются на ступеньках соседнего здания. Еда вкусная и непривычная, Ваня уминает свою порцию быстро, а вот Фаллен жует медленно и как-то тщательно. Только раскупоривая третью бутылку, Рудбой понимает, сколько в них обоих уже плещется алкоголя, но опьянения почти не чувствуется, голова легкая и приятная, только смеяться и улыбаться хочется почти непрерывно. Этот ром крепче и темнее предыдущего, Ваня делает глоток и сразу вгрызается в кукурузный початок, чтобы немного перебить градус. Бьет в голову мягко, но ощутимо. Фаллен доедает фритту, тоже отпивает из бутылки и жмурится. Он смешно шевелит носом, обгладывая свою кукурузу, медленно двигает челюстями и так напоминает какого-то мелкого хищника, что Ваня не сдерживается и смеется. – Нам бы тебя завтра забрать пораньше из отеля, чтобы не пересечься с группой. Твоего гида предупредил Миша, но, знаешь, лучше не отсвечивать. Так что давай, наверное, двигать к отелю, да? – Даааа. – Ваня протяжно зевает, целый день на ногах, алкоголь и блядские часовые пояса дают о себе знать. – Тусить я точно не готов. – Разве что, – Фаллен замирает, не донеся кукурузу до рта, немного молчит, будто в чем-то сомневается. Потом говорит быстро, немного сбиваясь: – моя квартира через три квартала. Можем зайти на экскурсию, чтобы ты убедился, что не будешь спать в подвале. – Да! Давай, было бы круто! – Рудбой отвечает поспешно и, кажется, слишком радостно. – Я очень хочу посмотреть. – Отлично. – Фаллен расплывается в улыбке, чуть ли не подпрыгивает на месте, тянет Ваню за рукав. – А от меня до отеля десять минут шагом, как раз запомнишь дорогу.       Он продолжает болтать, пытаясь донести до Рудбоя маршрут и какие-то опознавательные знаки, где нужно сворачивать и в какую сторону. Но голова у Вани уже не такая легкая, как хотелось бы, и все эти одинаковые улочки и дома просто сливаются в одну, он пропускает большую часть рассказа мимо ушей. Когда он все-таки вслушивается, настроение тут же стремительно катится вниз. – …может побеситься, конечно. Он, ты знаешь, тот еще ревнивец. – Кто? – Гриша же. Как любое балованное себялюбивое создание, он ненавидит, когда я уделяю внимание кому-то, кроме него.       Ваня резко останавливается, дышит широко открытым ртом. Он пытается что-то сказать, но Фаллен продолжает тараторить, не обращая никакого внимания на то, что ему не отвечают. Рудбой пытается понять, что сейчас делать, как отмотать два прошедших дня назад и что-то перещелкнуть в своих мозгах. Наличие у Фаллена какого-то Гриши, с которым он вместе живет, отдается глухим разочарованием и злостью. Зачем тогда нужны были все эти намеки и подкаты, если уже есть… кто-то? Ваня ведь почти повелся, почти решился упасть не только в Гавану, но и в него, Фаллена. Он чувствует себя человеком, который с детства мечтал о собаке, а когда ему привели на порог пса, оказалось, что у того уже есть хозяин, а Ваню просто попросили подержать поводок. Обидно и погано до такой степени, что все предыдущие месяцы кажутся просто верхом радости и позитива, а это нелепо, потому что… блядь, они знакомы часов тридцать от силы, а не всю жизнь, никто никому ничего не успел пообещать, но какого же хрена. – Знаешь, это плохая мысль. Я подумал… – Слышать ничего не хочу, мы уже пришли. – Фаллен с неожиданной силой тянет его за собой, игнорируя все возражения. А Ване так хреново на душе, что он просто переставляет ноги и тупо шагает.       Переулок ничем не отличается от тех, где они успели побывать за время своих прогулок. Трех-четырехэтажные дома стоят друг напротив друга, на углу кафе и магазинчик, стоянка для велосипедов и несколько припаркованных мопедов. Ваня на автомате отмечает, что здесь и негде было бы парковать машину, так что оставлять ее под присмотром вполне разумно. Он последний раз пытается вырваться и остановиться, но сам понимает, что делает это без должного энтузиазма.       Они подходят к дому с тремя этажами и сворачивают в подъезд, темный и узкий. Сначала оказываются в холле, в котором стоят кадки с цветами и светит тусклая лампочка, а потом поднимаются по узкой деревянной лестнице. Ступеньки громко скрипят, а в самом доме на удивление прохладно, но не так, как бывает от кондиционеров, а просто свежо и много воздуха. На каждом этаже только по одной квартире, и они поднимаются на два пролета вверх и останавливаются на третьем. Дверь даже на вид тяжелая, из темного старого дерева со смешной круглой ручкой в виде какого-то животного. Ване против воли нравится здесь, хотя он уже четко для себя решил, что жить в квартире с кем-то, помимо Фаллена, он не будет.       Фаллен же беззаботно открывает замок ключом, не замечая настроения своего гостя, на Рудбоя не смотрит, быстро заходит, оставляя дверь широко распахнутой. – Проходи, не стесняйся. – Он скидывает свои шлепки и громко кричит в глубину квартиры: - Гриииша, детка, ты где? Выходи, мохнатая жопа, у нас гости!       Ваня немного теряется, потому что “мохнатая жопа” – странное обращение к своему сожителю, но тут видит рыжего толстощекого кота, вплывающего в крохотный предбанник. У животного недовольное выражение на морде и красивая ухоженная шерсть, он лениво вышагивает по цветастому потрепанному половику и останавливается у ног Фаллена. Тот подхватывает его на руки с таким искренним неподдельным счастьем, что Ваня улыбается. – Как тут мой котик поживает, скучал? И я скучал! Грииииша, Гришенька, – Фаллен тискает кота за щеки, целует в нос, зарывается ему в шерсть пальцами, требушит его и чухает. Кошак пусть и не выглядит слишком довольным, но терпеливо подставляется под ласку и трется о руки.       И вот тогда до Рудбоя доходит. Гриша. С которым живет Фаллен. Кот. Он начинает громко ржать, чуть ли не сгибаясь пополам. Смеется над собой, своей нелепой реакцией, разочарованием и, кажется, теперь вполне определенным своим отношением к Фаллену. – И что тут такого уморительно? – Фаллен с Гришей смотрят на него с одинаковым недовольством на лицах и даже похоже топорщат брови, и от этого Ване становится еще смешнее. – Гриша… – Рудбой пытается успокоиться, вытирает влажные глаза ладонью, выдыхает. – Гриша – это кот. – Очевидно. – Кот. Ты говорил, что он кот? – Я не знаю. Наверное. Или нет. Да что с тобой? – Ваня пытается придумать правдоподобную отмазку, но поздно: Фаллен вспыхивает пониманием, широкая ехидная улыбка расползается по лицу, а в глазах загораются недобрые огоньки. – Ты решил, что Гриша – человек? И поэтому передумал идти. Да? – Конечно. – Под пристальным взглядом Ваня чувствует себя немножко неуютно, но недавнее облегчение все еще гуляет в крови, не дает смутиться по-настоящему. – Потому что как-то неудобно, вторгаться в чью-то жизнь и быть… – Третьим лишним? – У Фаллена брови привычно складывается домиком, а один глаз сощурен чуть сильнее. – Подумал, что помешаешь мне и моему любовнику своим присутствием? – Давай мы просто… посмотрим квартиру и не будем больше об этом? – Давай. – Фаллен соглашается поразительно быстро, кивает в сторону прохода без двери, украшенного яркими висюльками, но потом все-таки добавляет: – Я очень скучный, никогда не увлекаюсь несколькими людьми одновременно.       Ване даже не надо уточнять что-то, он понимает, что Фаллен имеет в виду, и от этого понимания в груди тепло, почти жарко. Он разувается и проходит в комнату, с интересом и каким-то глупым трепетом оглядываясь по сторонам.       Они оказываются в просторной кухне, совмещенной со столовой. Потолки тут высокие, а стены выкрашены в разные цвета: белый, синий и светло-оранжевый. Мебель простая, в основном деревянная, никаких пластиковых глянцевых панелей, но вот техника на удивление новая и вполне приличная. Пол, как и в коридоре, застелен пестрыми ткаными половичками, что добавляет уюта. Под потолком висит большой вентилятор, который, видимо, должен спасать от жары. А еще есть широкое окно с веселой занавеской, но почему-то без стекла, Ваня даже подходит проверить, и действительно, за фрамугой сразу открытый воздух. Вообще кухня хоть и не вылизана дочиста – в раковине несколько чашек и пара тарелок, а рядом со столом на полу валяется клочок рыжей шерсти, – приятная и обжитая. Фаллен насыпает в кошачью миску свежего корма под заунывное мяуканье и улыбается. Потом выходит в дверь, окрашенную белой краской, приглашая жестом Рудбоя следовать за собой. Они выходят в просторную комнату со светло-персиковыми стенами и кучей мебели. У небольшого окна есть дверь, ведущая на балкон, вдоль правой стены стоит широкая кровать на тяжелых деревянных ножках, прикрытая разноцветным покрывалом. Еще в комнате пара кресел и стол с открытым ноутбуком, неожиданно – висящая на стене приличная плазма, шкаф и комод из такого же дерева, как и кровать, и еще какая-то мелочевка. – Вот тут моя комната, там, как ты понял, кухня. А за той дверью – вторая спальня. Погуляй, осмотрись, а я пока Грише водичку поменяю. – Фаллен скрывается на кухне, оставляя Ваню одного.       Рудбой почему-то сразу проходит не в свою будущую комнату, а на балкон. Там парочка стульев и небольшой стол с пепельницей, и Ваня думает, как охуенно тут будет с утра пить крепкий кофе и выкуривать сигарету. На балконе еще стоит несколько растений в кадках, но они не выглядят так, будто за ними особо ухаживают, листья желтоватые и сухие. Он с удовольствием втягивает в себя прохладный вечерний воздух, который сейчас даже дымом портить не хочется, и вглядывается вдаль, через крыши домов напротив. Где-то там горят огни, и, кажется, блестит вода, но не Ване с его зрением и его знанием Гаваны что-то пытаться угадать в темноте. В одной майке стоять на балконе и правда уже прохладно, и хочется накинуть что-то сверху, так что он возвращается в комнату. Фаллен уже сидит в кресле, подогнув под себя одну ногу и почухивая Гришу. – Ты же говорил, что здесь нет кошек. – Почти нет. В домах очень редко заводят, Гришенька скорее исключение. Помнишь, ты спрашивал, что меня держит дома? Вот здесь он держит. Ну еще моя машинка. Вряд ли мне удастся забрать их с собой, если я решусь уехать.       Фаллен домашний и смешной, уютный и расслабленный. Ваня думает о том, как завтра вечером он тоже сможет назвать это место домом, пусть и временным, и от этого на душе хорошо и светло. Фаллен продолжает ворковать с котом, и Рудбой пытается решить, кого из них сильнее хочется потрепать за ушком, но вместо этого проходит во вторую комнату. Она действительно ощутимо меньше, но кровать здесь почти такая же большая, еще тут есть тумбочка и маленький комод. В комнате два окна, выходящие на разные стороны, и оба снова почему-то без стекол. За счет окон и светлых стен комнатка не выглядит маленькой и душной. Ване нравится. Гораздо сильнее, чем нынешний гостиничный номер. Но как бы ему тут ни нравилось, вернуться в отель за вещами все равно придется. Он минуту раздумывает, потом проверяет, что телефон, карта-ключ и немного денег у него рассованы по карманам, а рюкзак оставляет на кровати. Чтобы наверняка уже не передумать.       На выходе из комнаты он почти сталкивается с Фалленом, у того в одной руке кот, а в другой бутылка. Он салютует, делает приличный глоток, морщится и протягивает ром Рудбою. Ваня принимает бутылку, тоже отпивает. – Новоселье отпразднуем, пожалуй, завтра, да? – Угу. – Фаллен улыбается, он стоит, загораживая проход и не давая Ване выйти из комнаты. – Я рад, что тебе нравится. – Я не сказал, что нравится. – По тебе видно. У тебя сразу глаза становятся хорошими. – Фаллен некоторое время внимательно смотрит, склонив голову к левому плечу. Гриша лапкой трогает его за подбородок, пытаясь привлечь внимание, но безуспешно. Ваня тоже смотрит в ответ, стараясь передать этими своими “хорошими” глазами, как он рад здесь и сейчас находиться, хотя и не уверен, что получается. Фаллен же просто кивает, мягко улыбнувшись, и выходит из комнаты.       Они проводят у Фаллена дома еще минут пятнадцать, и Ваня уже зевает, как заведенный, поэтому решают двигать в отель. По дороге почти молчат, только иногда Фаллен пытается привлечь его внимание к какой-то вывеске или указателю, чтобы Ваня запомнил путь. Но, если честно, у Рудбоя уже такой эмоциональный перегруз, что он ничего не соображает, только согласно мычит и кивает головой в ответ. Фаллен тихо смеется и оставляет его в покое, смирившись, что Ваня сейчас практически бесполезен. Когда за углом появляется знакомое здание отеля, это и радует, и огорчает. Но ему уже так хочется, чтобы завтрашний день поскорей наступил, что он быстро выкуривает сигарету под уютное молчание Фаллена. Они договариваются встретиться в восемь, при этом оба раздраженно стонут, потому что вставать рано – это пиздец, а потом как-то скомкано прощаются. Ваня уже почти доходит до входа, но разворачивается и догоняет не успевшего далеко уйти Фаллена за пару шагов. – Фаллен, Ваня, подожди! – Что? – Я рад, что Гриша – это кот. – Рудбой наклоняется и быстро, осторожно целует. Не в губы, в щеку, а потом почти сразу отстраняется. Ему кажется, что губы от прикосновения к чужой щетине горят огнем. – И спасибо тебе. До завтра.       Он сбегает, не дав Фаллену возможности среагировать. Но широко распахнутые глаза, в которых горят неверие и радость, – последнее, о чем думает Рудбой, проваливаясь в сон.