Гавана. Я люблю тебя?

      Может, Ваня уже просто немного обвыкся, перестал все воспринимать, как сумасшедший фильм с крутыми декорациями, но день переезда получается немного скомканным и не таким насыщенным событиями, как первые сутки в Гаване. Но этот день меняет все.       Путь от отеля до квартиры Фаллена действительно занимает минут десять, даже с чемоданом, который отказывается катиться по неровной мостовой. По дороге Ваня, как ни странно, вспоминает какие-то магазинчики и переулки, пока они, зевая, плетутся по только просыпающимся улочкам. Он ждет, что между ними будет какая-то неловкость после его вчерашнего нелепого прощания, но на деле Рудбой чувствует себя вполне нормально, а Фаллен – это Фаллен, привычно странный и улыбчивый.       На первом этаже дома оказывается пекарня, которая вчера вечером была закрыта, и они покупают тех штук, похожих на оладушки, так полюбившихся Ване в кафе у рынка, и свежую лепешку. От промасленного пакета исходит одуряющий аромат, и Рудбой, не позавтракавший в отеле, просто слюной исходит, пока тащит чемодан наверх.       Кот Гриша встречает их со сдержанным неудовольствием, к Ване он не подходит, но тщательно обнюхивает вещи, потом теряет к гостю всякий интерес и устраивается на кровати, свернувшись клубком. Фаллен немного суетится, перекладывает что-то с места на место, предлагает освободить полки в шкафу, и переставить вот это, и подвинуть вот тут. Он не смотрит Ване в глаза и продолжает тарахтеть, пока Рудбой не подходит к нему вплотную и не останавливает его мельтешения, придерживая за плечи. – Все отлично, правда. Мы можем просто позавтракать? Пожалуйста? – Да. Да, конечно. – Фаллен наконец-то поднимает на Ваню глаза и сразу будто обмякает, расслабляется. – Просто немного… непривычно. Мы с Гришей отвыкли от компании, у нас редко бывают гости. – Ну, надеюсь, он не перегрызет мне горло во сне. – Дай Гришеньке время. Уверен, ты ему понравишься! – Фаллен уже похож на самого себя, ехидно ухмыляется и чуть-чуть ведет плечами, стряхивая Ванины ладони. Стоя на пороге кухни, он лучисто улыбается и добавляет: – У нас с ним одинаковые вкусы на мужчин. Устраивайся на балконе, там пиздато завтракать.       Рудбой только улыбается и качает головой, вот такие смены настроения Фаллена даже не удивляют. Кажется, без двусмысленных намеков и флирта Ване самому уже скучно. Он вытаскивает на балкон второй стул, находит тяжелую стеклянную пепельницу и с удовольствием закуривает. Фаллена нет какое-то время, и Ваня дымит, разглядывает улочку, крыши соседних домов, стену, расписанную граффити. Океан отсюда действительно видно, но совсем небольшой кусочек, проглядывающий между двумя высокими домами, хотя разглядеть чаек и блики света вполне можно. Солнце освещает балкончик не напрямую, а вскользь, ласково задевая кованую решетку. Ранним утром оно, наверное, заливает тут все нежными рассветными лучами, а днем разворачивается, оставляя приятный тенек. Идеально.       Фаллен появляется с подносом, на котором расставлены сахарница, маленькие блюдца с конфитюром или чем-то похожим и две большие кружки. Они белые, со знакомым логотипом отеля, и в них плещется ароматный кофе, настоящий, заварной. Кстати, блюдца тоже заимствованы из отеля, судя по вензелям на кайме. Ваня смеется, но на вопросительный взгляд Фаллена он не отвечает, просто с удовольствием отпивает из своей кружки и откусывает мягкую сдобу. Выпечка не такая вкусная, как в том кафе, но все равно невероятная. Ваня старается держать лицо и не расплываться в глупой улыбке, но, кажется, получается плохо. Настроение охуенное. Вот так сидеть на теплом, ласковом воздухе, пить вкусный, в меру крепкий кофе, ловить на себе внимательный взгляд со смешинками в уголках глаз – ему кажется, что он может провести так остаток жизни. Столик, да и весь балкон, небольшой, так что они с Фалленом постоянно сталкиваются коленками. Первые пару раз Рудбой отстраняется, а потом сдается и перестает дергаться, так и оставляет ногу. Касания кожи к коже – спасибо шортам, Кубе и +25 за бортом – будоражат и отдаются приятным, тянущим томлением.       Фаллен пьет мелкими, аккуратными глотками, а всю пищу пережевывает так же, как и вчера, тщательно и подолгу. Правда, это совсем не мешает ему болтать. Так что Ваня за время завтрака узнает, что стекол в жилых домах тут действительно нет, потому что без них дешевле и прохладней, а штуки, похожие на оладьи, называются бунуэлос. Но так же называется еще с десяток других блюд от пончиков до острых сырных шариков, так что с покупкой стоит быть осторожным. И еще он говорит, что через пару дней им придется прокатиться до Варадеро, чтобы вернуть деньги за проживание, но стоимость четырех ночей все равно потеряна. Честно говоря, Ваню это все волнует до смешного мало, намного меньше, чем острая коленка, прижатая к его собственной, но он согласно кивает и снова закуривает.       На балкон выходит Гриша. Он потягивается и зевает, а потом запрыгивает Фаллену на руки и сразу начинает громко урчать. Ване хочется его погладить, но он решает пока не рисковать, хотя руки прямо чешутся: шерстка у кота мягкая даже на вид, а весь он напоминает плюшевую игрушку. Фаллен отламывает от лепешки маленькие кусочки и скармливает Грише, который даже не пытается сделать вид, что ему вкусно, но все равно ест. Какое-то время Рудбой просто наблюдает, а потом отщипывает немножко от своего недоеденного оладушка и протягивает Грише. Сначала кот просто недоверчиво смотрит и больше не урчит, потом все же тянется к Ваниной руке, опираясь передними лапками на стол, долго нюхает и наконец-то съедает угощение. Теперь он смотрит не недоверчиво, а выжидательно и недовольно, а следующие кусочки уничтожает уже быстро, не раздумывая. Наевшись, Гриша сворачивается у Фаллена на коленях, и Рудбой все-таки решается и осторожно его гладит. Кот щурится и снова начинает урчать, а Ваня засчитывает себе маленькую победу. – Вот видишь, я же говорил, что ты ему понравишься. – Фаллен улыбается и тоже гладит кошачью спинку, и их пальцы сталкиваются в теплой рыжеватой шерсти. – Да, помню. Что-то про одинаковые вкусы на мужчин. Тебя тоже нужно приманивать едой? – Ваня сначала говорит, а уже потом соображает, что именно, но останавливать себя он уже не собирается. – Нет. Меня нужно приманивать хмурым лицом и голым торсом с татушками. – Фаллен нарочито глупо двигает бровями и кривляется, но под его взглядом Ване все равно становится сладко и хорошо. – Ну и рост под два метра может очень пригодиться. – Ух ты, да у меня флэш рояль?       Фаллен уже не чешет кота, он рассматривает Ванину оббитую кисть, проводит пальцами по костяшкам, вертит ладонь в разные стороны и щекотно трогает подстершиеся буквы на внутренней стороне. Рудбой не убирает руку, сам касается в ответ. Он гладит острую косточку запястья, скользит по проступающим венкам. Это немного странно – вот так трогать мужскую кисть, не в рукопожатии, а почти в ласке. Кожа у Фаллена мягче, чем у самого Вани, но все же совсем не девчачья, где-то грубоватая, шероховатая, в паре мест есть царапинки, на одном из пальцев краешек ногтя чуть неровный, острый, а на мизинце есть глубокий короткий шрамик. Правда ладонь по сравнению с Ваниной маленькая, она прилично у́же и как-то изящней, и Рудбой может обхватить запястье целиком двумя пальцами. Атмосфера меняется, становится вязкой и тягучей. Волнующей. Они встречаются взглядами, просто молчат какое-то время, так и не разнимая рук. Напряжение можно, кажется, потрогать, настолько оно явное и ощутимое. Фаллен облизывает губы, а на скулах у него завораживающе розовеет румянец. А, может, это утренний свет так падает, но Ваня просто не в состоянии перестать смотреть. Он кружит по чужой ладони пальцами, чувствует биение пульса, а от той точки, где соприкасаются их колени, будто электрический ток растекается по всему телу. Ваня мысленно твердит сам себе: “Ну сделай же уже хоть что-то, ссыкло”, но шевелиться лень и немного страшно.       За них все решает Гриша. Он внезапно размашисто облизывает их переплетенные пальцы шершавым языком, и Ваня от неожиданности почти подпрыгивает, задев свободной рукой чашку с остатками кофе. Маленькая темная лужа расплывается по столу. Кот с независимым видом спрыгивает с хозяйских колен и уходит в комнату, высоко задрав хвост. Фаллен ржет, а Ваня матерится, вытирая пятно салфеткой, которая тут же размокает и только добавляет бардака.       Чуть позже, когда все убрано, Рудбой выносит на балкон ноут. Интернет у Фаллена немного лучше гостиничного, но до нормальных скоростей ему все равно далеко. Он проверяет почту и соц.сети, заливает в сеть парочку сделанных вчера фото, а потом решает скинуть в комп начитанный на телефон материал и попытаться понять, насколько он плох.       Когда Ваня выныривает из битов и набросков текста, оказывается, что прошло больше трех часов. Пепельница полна окурков, а на столе стоит несколько грязных чашек и полупустая миска с банановыми чипсами. Наверное, ему должно быть неудобно, что вот так застрял и залип на несколько часов, но счастье, почти эйфория, затапливает все остальные эмоции. Материал еще очень сырой, но есть уже четкие наметки на пару треков, и Ваня практически слышит их у себя в голове. Возможно, получится наработать на целый альбом, выдержать в одной теме, попытаться вплести туда контрасты города и ощущение жизни. Рудбой чувствует вернувшееся вдохновение на кончиках пальцев, в животе, груди, по всему телу, в каждой клеточке. Хочется делать что-то дальше, но он знает, точно знает, что музыка и текста уже никуда от него не денутся, а торчать в квартире целый день, когда за окном Гавана, как-то глупо. Он отправляет Мирону сообщение с просьбой накидать ему на почту битов, сохраняется и закрывает ноут.       В комнате тихо работает телевизор, там кто-то спорит и ругается, какие-то женщины почти дерутся, и в целом картинка похожа на идиотское токшоу, которому есть место на любом ТВ, независимо от страны. Фаллен спит, раскинувшись на кровати, а под боком у него, выставив мохнатый живот, лежит Гриша. Ваня хочет тихо вернуться на балкон или пройти в свою комнату, но не может даже с места сдвинуться. Разглядывать спящих людей – какая-то полнейшая крипота, но взгляд упрямо залипает, застревает. Фаллен весь спокойный и расслабленный, каким увидеть его практически невозможно, пока он бодрствует. Сейчас он выглядит Ваниным ровесником, а не молоденьким пацаном, как обычно, и Рудбою это почему-то очень нравится. Хочется сделать фото, адски хочется, но вот сохранить хорошие отношения – хочется сильнее. Фаллен лежит только в шортах, без футболки, и пуговица на них расстегнута, а над джинсой торчит светлая полоска белья. У него острые тазобедренные косточки и худой живот, без особого рельефа, но подтянутый, аккуратный. В комнате светло из-за балконной двери и большого открытого окна, и Ване даже со своего места видно, что волос у Фаллена почти нет – тонкая, практически незаметная дорожка, уходящая под белье, а грудь совсем гладкая. Надо остановиться, прекратить, выйти отсюда, сделать хоть что-то, но глаза цепляют следующую деталь, и Ваня так и продолжает стоять на месте, как приклеенный. Соски крупные и яркие, они выделяются на загоревшей коже, и на Рудбоя, наконец-то, накатывает. Фаллен – мужик. Без сисек, мягких бедер и киски, зато с настоящим мужским членом. В нем на самом-то деле нет ни хрена женственного, кроме легкой ебанутости, которая живет вне гендера, если честно, да любви к хвостикам. Обычный, в меру симпатичный мужик, со щетиной и грубоватой кожей на руках, с широкими бровями, волосками на ногах и в подмышках, без всяких эпиляций и татуажей. И вся эта обычная мужская поебень, которая в общем-то и отличает мужика от девчонки, Ваню сейчас совершенно не смущает. Абсолютно. Ни капли. Фаллен тихо похрапывает, а на горле у него острая косточка кадыка, движущаяся при глубоких вздохах, а Рудбой… А Рудбой заводится, совершенно ни с чего. Потому что – объективно – не с чего. Но он хочет так, что живот сводит сладкой судорогой. Стянуть ниже шорты, провести руками по сухим, поджарым бедрам, втянуть в рот и прикусить зубами яркие соски. Он хочет Фаллена всего, от кончиков волос, сейчас не стянутых резинкой, до пальцев на ногах. Ваню просто рвет на кусочки: от возбуждения и растерянности. Одно дело флиртовать и двусмысленно шутить, другое – осознать, что да, не девочка, а самый, что ни на есть настоящий мальчик. И секса Ваня хочет вот с этим самым мальчиком. Чертов Фаллен с его “цепляет”. Такие яркие беспощадные “хочу” – что-то давно забытое и полустершееся в памяти, и сейчас эмоции просто душат. Рудбой дышит широко открытым ртом, а руки у него немного дрожат.       Он не знает, сколько времени проводит, стоя как истукан в дверном проеме. Шорты в паху натянуты и неприятно жмут, и Ваня так глупо себя не чувствовал, наверное, никогда. Когда на кровати начинается шевеление, все, на что его хватает, – это отступить на пару шагов назад.       Фаллен потягивается, смешно растопыривает пальцы на ногах, как тогда, на пристани, громко зевает, и только потом открывает глаза. Гриша у него под боком тихо ворчит и скручивается, словно ежик, которого ткнули в незащищенный иголками живот. Ваня прочищает горло, и глупо машет рукой. Фаллен улыбается, сонно моргает, но потом быстро скатывается с кровати в сопровождении какого-то странного победного крика. – Ну как, окончательно поборол венец-неписец? – Кажется, да. – Рудбой себя почти ненавидит. Он пытается не пялиться, но в нем теперь, видимо, что-то сломано, потому что на Фаллена сейчас он разве что слюной не капает. Пиздец.       Ваню спасает то, что Фаллен только проснулся, и еще не включил всю свою проницательность и чуткость на полную. Он сбегает в ванную. Немного унизительно, стыдно и глупо, но лучше уж подрочить, чем оставаться в одном помещении с самым язвительным и ехидным человеком в мире, когда у тебя от стояка разве что ширинка не рвется. Рудбой не скучал по своим пятнадцати, вот спасибо.       Вторую половину дня они проводят, шатаясь по городу и распивая из бутылки ром. Снова. Ваню немного отпускает, хотя редкие панические мысли и проскакивают иногда. Прогуляв почти два часа, Рудбой понимает, что вышел из дома без телефона, чего в Питере с ним не случалось… примерно никогда. Здесь же ощущений и впечатлений так много, что даже не хочется что-то проверять и читать, хватаясь за телефон каждые три минуты. У Фаллена отличное настроение, и говорит он много и вдохновенно. Это примиряет с реальностью окончательно, и Ваня принимает решение, что кризисов сексуальной самоидентификации разводить не будет. Если и пробовать жить, не загоняя себя в рамки, то где, как не здесь, через океан от дома. И в чьей компании, если не Фаллена.       Ване кажется, что они обошли пешком весь город, возможно, и не по разу, ноги немного гудят, а в голове легкое приятное опьянение. Состояние дурное, требующее веселья. Когда Фаллен первый раз заговаривает о танцах, Рудбой отрицательно мотает головой, даже не дослушав. Во второй – отвечает, что нет, никаких зажигательных плясок не будет. Ему стоило насторожиться, когда вечно упрямый Фаллен быстро сдается и перестает уговаривать, но день сегодня и так странный, дальше некуда, так что Ваня не напрягается и план “зайти куда-нибудь посидеть и выпить” он одобряет.       Они некоторое время идут по оживленным, заполненным туристами улицам, и Ваня даже подумывает, что не прочь снова наткнуться на каких-нибудь продажных девиц, чтобы появился повод приобнять Фаллена за плечи или взять за руку. На самом деле, он понимает, что и без повода его не оттолкнут и не пошлют, но какие-то внутренние барьеры все еще сдерживают. Когда они сворачивают в плохо освещенный переулок, Рудбою кажется, что просто все чувства восприятия скрутили на минимум, потому тут слишком тихо, слишком темно и слишком безлюдно. Он сразу же теряет проход, из которого они сюда вышли, и чуточку паникует, но тут Фаллен хватает его за руку и уверенно ведет вперед. Ваня сразу успокаивается.       Вывески никакой нет, а, может, просто Рудбой полностью сосредотачивается на ощущении прохладной ладони. В помещении как-то слишком темно и странно для бара, а на входе стоит рослый кубинец в цветастой рубашке и с тяжелой челюстью, и Фаллен перекидывается с ним парой слов на местном диалекте и сует какую-то купюру в руку. Мужичок сразу расплывается в обаятельной улыбке, хлопает их обоих по плечу и открывает скрытую за тяжелой занавеской дверь.       Ваня хочет сбежать сразу же. Пространство клуба почти целиком отведено под танцпол, столиков только один ряд, да высокие стулья расставлены вдоль стены и барной стойки. Народа не то чтобы много, но он весь такой шумный и пестрящий, что кажется, будто они пришли в муравейник, все муравьи в котором не коричневые, а раскрашены яркими красками. Танцуют и пары, и по одному, а те, кто не танцуют, громко подбадривают и все время что-то выкрикивают, словно без их одобрения все тут же закончат плясать. Здесь, конечно же, нет туристов, а музыка играет совсем не клубная, а местная, полная гитарных переливов и ритма. Фаллен, который до сих пор держит Ваню за руку, останавливается и выжидающе смотрит. – Я не заставляю тебя танцевать. Мы просто посмотрим, выпьем по бокальчику мохито и пойдем? – Ты меня наебал! – А ты меня обещал слушаться, Ваня. – Фаллен впервые вот так называет его по имени, и это неожиданно сильно бьет по каким-то нервным окончаниям, и Рудбой сдается, даже не пытаясь отстоять свое мнение. – По бокальчику мохито – и уходим! – Да! Пойдем куда-нибудь приткнемся.       Они проталкиваются через танцпол, и Фаллен, смешно пританцовывая, тащит Ваню за собой. Как ни странно, пустой столик находится, правда, совсем крошечный, даже меньше того, что стоит дома на балконе. Отсюда хорошо просматривается и танцпол, и бар, и Рудбой вынужден признать, что заведение в целом… интересное. Колоритное и самобытное, со своей атмосферой, напитанное особым духом. Освещение слабое, тусклое и неровное из круглых плафонов, хаотично натыканных по всему залу. Вся мебель темная от времени и частого использования, вытертая до блеска. По стенам расклеены плакаты, выцветшие, блеклые, с рваными краями, и Ваня знает минимум десяток пафосных клубов и баров в Питере, которые угрохали приличные бабки за подобный интерьер, но вот такой, настоящей, ветхости так и не добились.       Фаллен оставляет Рудбоя одного, а сам двигает к бару. Музыка с быстрой сменяется на более тягучую, томную. Ваня не особо разбирается и вряд ли в состоянии отличить сальсу от румбы, но что бы сейчас ни звучало, это впечатляет. Он заворожено смотрит, слушает, растворяется в атмосфере, в кубинском воздухе и звуках. Те, кто в парах, прижимаются друг к другу тесно-тесно, синхронно двигают бедрами, в одном ритме, и это так похоже на занятие любовью, что у Вани перехватывает дыхание. Совершенно не пошло, не вульгарно, а чувственно и чарующе. Рудбой погружается в общее настроение, покачивает головой в такт, и понимает, что Фаллен был абсолютно прав, настаивая на “танцах”. Это не съем партнера на ночь под раздражающее сверкание стробоскопа, не выгул собственного эго и не ожидание халявного напитка в компании нарядных подружек. Это настоящее и искреннее. Наверняка в более благопристойных местах, поближе к центру и подороже, тоже есть вот такие танцы и движения, и музыка та же самая, но здесь никто не гонится за вниманием туристов и лишней прибылью. Кажется, что даже сердце в груди подстраивается под общий темп, и гонит кровь под перестук барабанов и скрипичные всхлипы.       Ваня в каком-то трансе, он жалеет, что не может смотреть за всеми парами одновременно и все время что-то упускает. Все они красивые по-разному, но связаны каким-то неуловимым сходством, которое не удается сформулировать. Может, он уже сильно пьян, или в помещении слишком душно, но если посмотреть на всех них вместе, то танцующая толпа похожа на причудливый пестрый цветок, который шевелит то тем, то другим лепестком. Красиво. Волшебно.       В реальность Ваню выдергивает безжалостно и резко. Почти у самого края танцпола стоит Фаллен. Он немного двигается в такт музыке, качает бедрами и держит в руках два больших бокала. А еще разговаривает с каким-то хером. Они стоят прямо под лампой, так что Ване видно все просто отлично. И что расстояния между ними почти нет, и что у Фаллена на талии чужая смуглая ладонь, и что смеется он, сильно запрокидывая голову и выставляя напоказ шею. Рудбой помнит, что на шее есть яркая родинка, с левой стороны, чуть ниже кадыка. Злиться глупо, он понимает. У Фаллена же есть и друзья, и приятели. И любовники, да. Он имеет право вот так с кем-то смеяться и почти прижиматься к другому человеку под тягучую, чувственную музыку. Это у Вани на него, на Фаллена, никаких прав нет. И на раздражение, на злость, на ревность – никаких прав нет. Рудбой прекрасно все это понимает, но сделать с собой ничего не может. Музыка, кажется, снова сменилась, но танцы и ритмы сейчас волнуют меньше всего. Фаллен же подстраивается под мелодию, покачивается уже с другой скоростью, легонько переступает ногами и так и не отстраняется от чужих прикосновений. На фоне других танцоров он, наверное, должен смотреться комично, но Ване не хочется смеяться, ему хочется послать все нахуй. И он почти решается, но ловит на себе взгляд Фаллена, хитрый и оценивающий, из-под ресниц. Тот поворачивается к своему собеседнику, отрицательно мотает головой, а потом привстает на цыпочки и что-то говорит. И отступает на пару шагов назад, из-за чего ладонь с талии соскальзывает. Ваня пытается расслабиться, но злость и что-то похожее на адреналин мешают, подталкивают к каким-то опрометчивым поступкам. – А вот и я! – Фаллен ставит холодные, запотевшие стаканы на стол. Лед задорно звенит о бортики, а мята пахнет сильно, бодряще. Ване кажется, что он уже совсем-совсем трезвый, но вряд ли мята к этому имеет хоть какое-то отношение. – Скучал? – Да нет. Веселился. Тут очень много интересного. – Он старательно не смотрит на Фаллена, снова пытается поймать настроение музыки, танца, но раздражение никуда не девается. – Вот видишь, а ты не верил. Может, потанцуем? Уверен, мы сможем разбудить твою внутреннюю Шакиру. – Фаллен громко отодвигает стул, садится и отпивает из бокала, не через трубочку, а большими, жадными глотками. – А я уверен, что тебе есть, с кем потанцевать. – Рудбой все-таки смотрит, встречается с Фалленом взглядами. Тот почему-то тоже выглядит раздраженным и чуть ли не злым, хотя ему-то чего злиться? Он тоже отпивает сразу из стакана, и мохито охуенное. Ледяное, идеально крепкое, чуть терпкое.       Они какое-то время просто молча цедят коктейли, недобро поглядывая друг на друга через стол, и Ваня не понимает, что вообще происходит. Пока Фаллен не оставляет от себя стакан с громким стуком и не поднимается. – Ты непробиваемый. Предлагаю идти домой. Раз уж ты собираешься весь свой отпуск дрочить на меня издалека, а потом сидеть с кислой рожей, то я ничем помочь больше не могу.       Ваня пару мгновений в ступоре продолжает сидеть за столом, потом приходит в себя и кидается догонять Фаллена. Тот, скрестив руки на груди, стоит на выходе из бара с отстраненным видом, без намека на обычную расхлябанную веселость. Они выходят на темную улицу, не разговаривая, и это царапает так неприятно, что Рудбой морщится. Кажется, кто-то тут облажался. Ваня понятия не имеет, сколько сейчас времени, но солнце давно село. После душного клуба воздух слишком прохладный и заставляет ежиться. Фаллен идет на пару шагов впереди, растирая себе руки, видимо, пытаясь согреться, и даже со спины выглядит сердито и нерадостно.       Внутри Вани что-то ломается и рушится с громким треском. Он догоняет Фаллена, ловит за руку и тянет его на себя, разворачивает. Тот не отстраняется, но и не поддается, и, когда поднимает глаза, Рудбой не может там ничего прочитать. Фаллен закрылся от него, спрятался за каким-то своими стенками, и Ване остается только надеяться, что он еще не все испортил.       Тело действует само, и одна рука уже поглаживает Фаллена по лопаткам, а вторая – скользит по щеке, цепляясь за короткую щетину. Он до последнего боится, что его оттолкнут, но чужие губы реагируют на поцелуй моментально. Жарко и напористо. Фаллен подается ближе, притягивает Ваню к себе так, что между ними и сантиметра не остается. Целоваться вот так, перехватывая инициативу, сталкиваясь языками и ловя выдохи – охуенно. Не по-другому, не так же, сравнивать бессмысленно. Просто правильно и потрясающе. Ване не хватает воздуха, но он не хочет отстраняться, прижимает Фаллена к себе сильнее, хотя кажется, что сильнее некуда. – Все? Мы закончили с детским садом? – Фаллен тяжело дышит, и вот сейчас у него точно румянец во всю щеку. У него красивые яркие губы и такие темные, сумасшедшие глаза, что Ваню просто кроет. – Я сейчас не очень соображаю. Но да. Что бы ты сейчас ни спрашивал – да. – Ты вообще не очень хорошо соображаешь. – У Фаллена непривычно хриплый смешок, не такой звонкий, как всегда, и от этого у Рудбоя в животе тепло-тепло. – Не самая твоя сильная сторона. Меньше думай, Ваня.       Собственное имя хриплым шепотом кружит голову, и Ване хочется ответить, что думать еще меньше у него, наверное, не выйдет. Но вместо этого он снова прижимается поцелуем, толкается языком, прикусывает чужие губы, жадно и настойчиво. Фаллен отвечает. Он постанывает и прижимается бедрами и немного дрожит. Рудбой чувствует через ткань, как у Фаллена твердо в паху, так же, как у самого Вани, и это ощущение накрывает так сильно, что он еле сдерживает стон. – Домой. Быстро. – Фаллен разрывает объятие, хватает Рудбоя за руку, некоторое время крутит головой, словно пытаясь понять, где они находятся, потом решительно сворачивает вправо. Но тут же резко разворачивается лицом к Ване. Он выглядит сейчас почти хищно, и ему невероятно идут поджатые губы и горящий взгляд. А, может, Рудбой окончательно уже тронулся и Фаллен для него всегда теперь будет чем-то невероятно красивым. – Я взрослый мальчик и знаю, чего хочу. Мы можем обойтись без всех этих хождений вокруг да около, давай не тратить на них время.       Не тратить время, которого и так не очень-то и много. Ваня просто согласно кивает, и утягивает Фаллена в новый поцелуй. Они так и идут до дома, отрываясь друг от друга на какие-то пару минут, а потом снова кто-то подается ближе и ловит губами губы. Ваню накрывает все сильнее, у него немного дрожат руки, а сердце колотится громко и часто-часто. Он зажимает Фаллена у какой-то очередной стены, трогает везде, куда может дотянуться, гладит по затянутым джинсой бедрам, запускает ладони под тонкий хлопок футболки. Рудбой уже ничего не соображает, ему мало рук, губ, языка. Мало, чертовски мало. Он хочет раствориться, вплавиться каждой своей клеткой. Фаллен отзывчивый и жадный, он почти царапается, когда хватает Ваню за поясницу, притягивая к себе. Его поцелуи уже похожи на укусы, но Рудбой только сильнее заводится, уже сам не может сдерживать стоны.       Когда они, наконец-то, вваливаются в квартиру, у Вани уже саднят губы, а в паху почти больно от возбуждения. Руки сталкиваются, когда стаскивают друг с друга одежду. Кажется, слышен треск рвущейся ткани, но как же плевать. В какой-то момент Фаллен перехватывает инициативу, подталкивает Ваню на постель, нависает сверху, седлает, и Рудбой теряет последнюю связь с реальностью. Всего слишком много, но и мало – тоже. Недостаточно. И волоски на ногах, и широкая мужская грудь, и крепкая, совсем не женская хватка, – все это совершенно неважно. Потому что Фаллен. Потому что он движется с глухими стонами, а бедра у него дрожат, и Ваня гладит, поддерживает Фаллена под задницу и, сцепив зубы, пытается не толкаться, не сорваться и не сделать что-то не так. Воздух между ними будто раскаленный, вязкий, и его не хватает. Наслаждение затапливает, мешает дышать, сдавливает грудь и отдается дрожью по всему телу. Ваня не хочет, чтобы это заканчивалось, но Фаллен насаживается все быстрее и судорожней, резко двигает ладонью по своему члену, и резьбу срывает. Рудбой тянет его на себя, впивается в губы поцелуем, вплетает пальцы в волосы, сильно стискивает руку на талии. Фаллен всхлипывает в поцелуй, кусается и сжимается сильно-сильно. У него влажная от пота спина и острые лопатки, и Ваня просто не может выпустить его из рук.       Фаллен вздрагивает и пытается отдышаться, Ваня гладит его по позвонкам, бокам, пояснице. Он хочет выдавить из себя хоть слово, но в голове восхитительно пусто, и он просто приникает благодарным поцелуем, надеясь, что этого сейчас достаточно. Под веками вспыхивают разноцветные пятна, а сердце колотится где-то в горле и, кажется, собирается взорваться.       Просто сумасшествие какое-то. Самое невероятное, волшебное и правильное сумасшествие, какое только бывает.