Гавана. Я люблю тебя?

      Утро наполнено ласковыми солнечными лучами, заглядывающими в комнату через открытую балконную дверь, бестолковыми сборами и ленивыми, тягучими поцелуями. Гриша занимает наблюдательную позицию, забравшись на высокую этажерку, и смотрит на все происходящее с выражением брезгливости на морде и вопросом в глазах “когда же вы уже свалите, идиоты”. Фаллен считает, что кот просто дуется и ревнует, и обещает купить ему каких-нибудь вкусняшек на обратной дороге. Ваня же предлагает в качестве утешения сделать Грише шуршащую игрушку из фольги от презервативов, благо пустые упаковки в избытке валяются по всему дому, но в ответ получает только два мрачных взгляда.       Настроение не портит даже ранний подъем, Рудбой чувствует себя немного глупым, но безусловно счастливым. Живым. Пузырьки предвкушения щекочут внутри, заставляют улыбаться и таскаться за Фалленом хвостом, отвлекая от завтрака и сборов, пока тот не выдерживает и не отправляет его скидывать музыку на флешку.       Перед тем, как загрузиться в машину и выехать в Варадеро, они идут кормить котов едой, которую Фаллен вчера набрал в отеле. Животные все такие же грязные и дикие, и у Вани снова остро колет жалостью где-то в области груди. Это кажется странным, как много вещей ему представлялись чем-то странным и поразительным еще два дня назад, и как привычно все это выглядит сейчас. Коты, живущие исключительно на помойке, отсутствие стекол в окнах, бензин, который нужно заливать в канистры, а не сразу в тачку. И сама Гавана со своим лабиринтом узких одинаковых улочек не кажется большой и таинственной – на деле она вся целиком вполне бы уместилась в парочке районов Питера. Если во время первых прогулок Ваня был уверен, что сам ни за что в жизни не выберется, если останется один, то сейчас он уже ориентируется вполне неплохо: как и в любом порту, все улицы идут к морю, а от набережной до центра, застроенного гостиницами, – рукой подать. С момента его знакомства с Фалленом случилось столько всего, что даже размышлять не хочется, как бы все могло обернуться по-другому. Ведь Ваня мог бы тогда зайти в отель вместе с остальными туристами и не заметить красивую машинку и ее водителя. Или Фаллен мог бы проебывать работу, как он делает сейчас. Или просто… что-то еще. Например, они не заинтересовали бы друг друга с первого взгляда. Не зацепили бы. Рудбой обычно ненавидит все эти “бы”, но сейчас они говорят не об упущенной возможности, а наоборот – о счастливой случайности. Если бы Ваня верил во всякие предназначения и прочую ерунду, назвал бы это судьбой.       Гавана нехотя просыпается, наполняя пространство звуками и людьми. Ваня уже узнает улицу, ведущую к рынку, по которой сейчас спешит самый разношерстный народ: и торговцы, и хорошо одетые аккуратные женщины на высоких каблуках, и бедняки, и какие-то хиппари в странных нарядах. Фаллен ловко уворачивается от толпы и тащит за собой Рудбоя, огибая людей с тележками и большими тюками, на ходу объясняет, что первые два часа работы самые выгодные: продукты самые свежие, не успевшие попортиться на жаре, но и цены из-за лучшего качества выше. С утра на рынке закупаются и для ресторанов, и для некоторых отелей, и просто люди с хорошим достатком. Еще одна деталька, вплетающаяся в общую картину: в Питере, конечно, еще остались похожие рынки, но и супермаркетов на разный достаток и запросы – по десятку на улицу. В этом тоже есть своя прелесть – в спорах за скидку и возможности попробовать с прилавка, в обаятельных продавцах, которые весь свой товар собирают руками, а не просто впихивают покупателям за процент.       Фаллен останавливается у лотка худощавого кубинца неопределенного возраста, еще не на самом рынке, а у входа, он бойко торгуется и набирает им маленьких румяных пирожков “в дорогу”. Ваня засматривается на него, живого и полного яркой энергии, заслушивается певучими, резкими интонациями. Любуется.       Когда они выезжают из Гаваны, на часах нет еще и девяти. По городу машину все-таки ведет Фаллен, и это правильное решение, потому что Ваня в некоторые переулки попросту побоялся бы заезжать. Но как только улицы и разбитые мостовые оказываются позади, Рудбой нетерпеливо требует остановиться и поменяться местами. Фаллен на удивление покорно перебирается на пассажирское сиденье, скидывает шлепки и удобно устраивается, улыбается, поглядывая на Ваню из-под ресниц. Прежде чем тронуться, Рудбой наклоняется к нему и долго, глубоко целует. Когда он отстраняется, Фаллен, раскрасневшийся и с горящими глазами, сам подается к нему, притягивает к себе за шею, сильно прижимается губами, проводит языком по кромке зубов. Настроение, и так отличное, подскакивает еще выше.       Ваня просит Фаллена подключить его флешку, а сам откидывает крышу и только потом заводит машину и стартует. Из динамиков звучит задорный ударный ритм и басы, а дорога, пыльная и неровная, быстро утекает под колеса. Ваня разгоняется, переключается на третью, поправляет очки и немного сдвигает бандану, которой убраны волосы. – Я поражен. – Фаллен, довольно отстукивающий ритм по колену, трясет головой в такт Pretty Fly. – Чем? Моим чудесным водительским умением? Тем, что твоя тачка умеет ехать быстрее шестидесяти в час? – Музыкой! Я был уверен, что ты слушаешь какое-нибудь концептуальное говно, обязательно на немецком или французском. А у тебя тут бодряк! – Я и слушаю. И это не говно! Просто… для дороги оно не подходит. Хочется чего-то такого… – Ваня щелкает пальцами, пытаясь объяснить, и Фаллен согласно кивает, понимая, что он хочет сказать. – Но я обязательно устрою тебе прослушивание нормального музла. – За что? Я себя хорошо веду вообще-то! Видишь, даже пустил за руль.       Некоторое время они спорят о музыке, и Фаллен кривится практически на каждое название, но он определенно в теме – разговор поддерживает и почти обо всех группах, которые упоминает Ваня, может сказать пару слов. На вопрос же, что слушает он сам, перечисляет какие-то дикие словосочетания и слова, и Рудбой приходит к выводу, что часть из них просто придуманы вот только что. Спор сворачивается под “Сome my lady, come, come my lady”, зазвучавшему из динамиков, которому они дружно начинают подпевать.       Они едут так минут сорок, иногда перекидываясь парой слов и подпевая песням, когда дорогу перегораживают… коровы, приличное такое стадо, перегоняемое двумя мужчинами верхом на лошадях. Ваню эти коровы – обычные, в общем-то, коровы на четырех копытах и с рогами – почему-то поражают до глубины души. Фаллен издевательски ржет и начинает менторским тоном рассказывать, откуда берется мяско, которое Ваня ест на ужин, и творог для сырничков. Хотя потом добавляет, что местные не едят говядину и купить ее можно только за валюту для туристов. Стадо переходит дорогу долго, минут двадцать, а гудеть и подгонять его, по словам Фаллена, нельзя: коровки и вся молочная продукция – дефицитный товар и находятся под особой защитой государства.       Ваня закуривает, поглядывая на неспешно плетущихся животных, и потом, посомневавшись буквально секунду, кладет свободную руку Фаллену на колено. Тот не отстраняется, наоборот – чуть сдвигается, чтобы Рудбою не приходилось сильно тянуться. Они просто молчат, разглядывая друг друга с улыбками и почти синхронно покачивая головами под музыку. Фаллен отводит взгляд первым, он шагает двумя пальцами по кисти у себя на коленке и тихо мурлычет, подпевая Cranberries. Ваня знает, что вряд ли когда-нибудь сможет забыть этот момент: теплый, солоноватый воздух, старенькая, но охуенная музыка, бесшабашное веселье и сладкое чувство, распирающее грудь.       После того как буренки наконец-то освобождают проезжую часть, Фаллен, словно фокусник, достает пиво. Только одну бутылку, для себя. Он отпивает с громким, каким-то порнографичным стоном, и мысли у Вани скатываются куда-то не туда, возвращаются к вчерашней ночи, когда Фаллен стонал почти так же, но сдержанней, естественней, не так нарочито. Рудбой возмущается, что ему пиво не положено, но как-то вяло, без огонька. Привычка не пить за рулем все-таки вбита в подкорку, хотя он и не сомневается, что справится с машиной после пива, тем более на пустой трассе. Но Фаллен немного привстает и подносит к Ваниным губам бутылку и легонько стучит по зубам горлышком, якобы, чтобы он мог отпить. Это обоим кажется смешным, потому что Рудбой вполне может оторвать от руля одну руку, и они оба ржут так, что пиво в итоге оказывается на майке, шортах, ногах – и только самую малость во рту. Фаллен делает вид, что вытирает разлитое, но на самом деле больше лапает Ваню за живот и бедра. Это приятно и немного щекотно. И возбуждающе тоже, самую малость. Рудбой уже подумывает свернуть куда-нибудь на обочину и на чуть-чуть прервать поездку, но вокруг только невысокие кустарники и сухие деревья, а дорога хоть и не сильно оживленная, но по ней нет-нет, да и проезжает редкий транспорт. Фаллен посмеивается и вдруг щипает за сосок, почти больно, с оттяжкой, и от неожиданности Ваня почти подскакивает и сильно давит на газ. Машинка дергается, кашляет и глохнет. – Вот видишь, а говорил, что отлично водишь! – Фаллен сидит на своем сиденье с ангельским видом, словно это не он хулиганит, обливает людей пивом и щипает за соски. Он пытается состроить возмущенное лицо и хмуро сводит брови, но уголки губ предательски дрожат. – Может, я тебя зря пустил за руль? – Вот же ты сучка. – Ваня просто закатывает глаза и качает головой. – Сам прохлаждаешься, а меня мучаешь. – Ты знаешь, я, пожалуй, могу к этому привыкнуть. Ну, пить пиво и развлекаться, пока кто-то меня везет к океану. Звучит отлично.       Рудбой чуть не отвечает “я тоже могу привыкнуть”, но ловит себя за язык. Потому что он определенно тоже. И более того – уже привык. Не к поездке и отсутствию пива, а к Фаллену рядом, взаимным подъебкам и легкому, чувственному напряжению между ними. Ваня вдруг совершенно отчетливо осознает, что все это очень ненадолго, что ему-то до отъезда остается даже не десять дней, уже меньше, и с каждой минутой время, общее на двоих, утекает и утекает. И если Фаллену в целом ничего не стоит найти желающего прокатить его к океану, то Ваня… Блядь. Ваня вернется в Питер, где не будет ни жары, ни океана, ни карамельного капота авто, ни Гаваны, ни рома из горла. Там не будет Фаллена. Совсем. Рудбой трясет головой, будто это может прогнать паршивые мысли, и крепче сжимает руки на руле.       Он делает музыку погромче, вслушивается в текст, подпевает, забивая голову и отвлекаясь. Фаллен, притихший и задумчивый, неожиданно придвигается ближе и проводит прохладной ладонью по Ваниной заросшей щетиной щеке, ласково и мягко. Рудбой подается под прикосновение, трется о руку, а потом аккуратно трогает ладонь губами. Что-то неуловимо меняется между ними, кажется, что они понимают друг друга сейчас без каких-то слов и объяснений, и Ваня больше не чувствует себя глупо и потерянно. Фаллен соскальзывает пальцами с его щеки, слегка чешет под подбородком, как он делает Грише, и это окончательно развеивает все грустные, неуместные мысли. – Сворачивай налево. Дальше поедем вдоль океана, мой любимый кусок дороги. – Охуенно.       Метров через триста действительно появляется развилка, и Ваня поворачивает. Еще какое-то время они едут вдоль лесочка и какой-то стройки, а потом… да, там океан. Бесконечный и слепяще яркий, бирюзовый ближе к берегу и густо-синий вдалеке. У Вани перехватывает дыхание от того, насколько вот это настоящее – буквально руку протяни – напоминает открытки и обработанные в редакторах фото. Он паркуется на обочине, и Фаллен понятливо выключает музыку. Дорога идет вдоль каменистого отвесного берега, песчаной полоски почти нет и спуститься к воде тут нельзя, но Ваня все равно выходит из машины и подходит ближе. Океан шумит и движется, волны с уютным плеском разбиваются о камни и насыпь, а воздух очень свежий и соленый. Вкусный. Фаллен подходит совсем неслышно, прижимается правым боком, и Рудбой закидывает руку ему на плечи, притягивая к себе ближе. – Вроде тот же океан, а не такой, да? – Да. В городе уже давно помойка, там даже собаки не купаются, по-моему. Когда я только приехал, я думал – ну Гавана! Она же стоит на воде! Представлял что-то… что-то вроде Сочи, знаешь? Пляжи, курорты, отели, еще пляжи, зонтики и шезлонги. А на деле оказалось, что весь выход в море там загажен. – А местные? Они же ездят куда-то? – Большинству из них это не по карману. Выбираются раз в пару месяцев куда-нибудь на дикий пляж с хуевым входом и колючими кустарниками вместо пляжа, и отлично. Все, из чего можно было сделать красоту, давно раскуплено застройщиками. – Фаллен говорит как-то зло, почти агрессивно. – Тебя это бесит, да? – Да. Совершенно точно бесит. Это и должно бесить, нет? – Фаллен пожимает плечами. – Они живут тут всю жизнь, но на вот эту красоту у них ноль прав. Они всего лишь декорации, добавляющие колорита. Некоторые семьи годами не бывают на нормальном пляже, хотя – вот он, час езды. – Фаллен некоторое время молча хмурится, от Вани не отстраняется, только прячет глаза за темными очками. Но, когда он продолжает, голос у него звучит уже не в пример веселее. – Хотя самое пиздатое, что они счастливые. Что бы ни творилось, они любят здесь каждый прожитый день, каждую свою трудность и проблему. Просто живут. Даже если случается дерьмо, они просто продолжают радоваться всему остальному. Это круто.       Ваня хочет сказать, что Фаллен и сам такой, счастливый и живущий одним днем, но понимает, что он слишком мало знает о нем, его трудностях и огорчениях. Рад бы знать больше, очень, но стенка между ними все еще никуда не делась, и Рудбой в принципе не уверен, что она когда-нибудь исчезнет или сдвинется. Казалось бы: ближе быть уже невозможно, но и дальше – тоже.       Перекусив прямо там, на краю дороги, глядя на бескрайнюю неспокойную воду, они двигают дальше. Фаллен даже предлагает повести, но он делает это так неохотно, что Ваня отказывается. Наблюдая, как тот довольно мостится на пассажирском сиденье, Рудбой не может сдержать улыбки.       Дорога до указателя “Варадеро” занимает еще полтора часа. Они пару раз останавливаются, чтобы отлить и полюбоваться видами, а еще, чтобы купить кокосы, которые продают с пыльного, потрепанного пикапа. Конечно же, Фаллен ругается на цену и матерится, пока пацан лет пятнадцати, ловко орудуя мачете, сбивает с кокосов верхушки и втыкает трубочки.       Чтобы доехать до нужного отеля, они проезжают через центр городка, застроенный вполне современными магазинами и кафешками. Ваня вслух удивляется, как мало тут общего с Гаваной и какое тут все… курортное. Здесь очень много зелени и много красивых, хорошо одетых людей и почти нет ветхости и заброшенности столицы. Фаллен, сверяясь с картой, дает ему указания, куда сворачивать и где в итоге остановиться. Машину они ставят не у самого отеля, а в тенечке недалеко от фруктового лотка, потому что проезжать на территорию можно только проживающим и персоналу.       Чем ближе они к отелю, тем отчетливей Ваня понимает, что он бы тут с удовольствием провел пару дней и с хорошей компанией, но вот в одиночестве точно взвыл бы от скуки. Все очень-очень красивое и яркое, в воздухе витает не только соль океана, но и приторные, навязчивые цветочные ароматы. Красок так много, что даже немного рябит в глазах. Фаллен несколько раз звонко чихает, а когда они останавливаются у внушительных ворот с кованой аркой, мрачнеет совершенно. – Ненавижу такие места. И людей, которые тут живут. И которые работают. – У тебя какая-то травма, связанная с этим местом? – Да. Травма от передоза пафоса и концентрации мудаков на квадратный метр. – Ну, я вообще-то тоже должен был тут жить. – Ну не живешь же. И вряд ли ты вел бы себя как заносчивый ублюдок, а? Скорей сидел бы на пляже под зонтиком, весь такой хмурый, с печальными щенячьими глазками и видом “приютите меня, пожалуйста, правда, я злюка и ненавижу весь мир”. – Эй, неправда! – Ваня пытается не смеяться, но Фаллен так живо и верно описал его состояние на момент прилета на Кубу, что не получается, смех все равно прорывается.       Калитка и вход остаются позади, а масштаб отеля поражает. Дорожки, клумбы, пальмы, мини-кары, строения, домики и зонтики, какие-то лавочки и фонтанчики натыканы везде, куда хватает взгляда. Ваня против воли задается вопросом, как Мирону вообще в голову пришло его сюда отправить, но друг, скорее всего, просто попросил подобрать что-то самое хорошее.       Они находят план-схему с обозначениями на русском и английском, отыскивают на ней ресепшн и двигают в указанную сторону. Рудбою, честно говоря, хочется поскорее искупаться и пройтись босиком по белому песочку, а не разбираться сейчас с деньгами и отменой брони, но Фаллен шагает уверенным широким шагом, а Ване не остается ничего, кроме как следовать за ним.       Все сразу идет не так. Для начала у одного из бассейнов они застают отвратительную сцену. Мужик в плавках, явно русский, чуть ли не орет на девушку-горничную, тыча ей в лицо большим полотенцем. Та молчит, поджав губы и ничего не отвечая, но мужик распаляется все сильнее и уже добавляет мат в свою пылкую речь. Вникать не хочется, но наблюдать за скандалом не хочется еще сильнее, так что Ваня зачем-то вмешивается. Фаллен пытается его удержать за руку, но безуспешно: вот такие сцены всегда бесили. – Вы извините, но вопрос срочный. – Ваня оттесняет мужика, который сразу замолкает, а сам обращается к горничной: – Милая, ты не подскажешь, как нам добраться до ресепшена?       Мужик что-то начинает говорить, но все же разворачивается и уходит. Девушка совсем молодая, по-своему хорошенькая, но ее портит неприветливое выражение на лице, и Рудбой уже начинает думать, что зря влез. – А вы вообще кто? – Она окидывает Ваню неприятным, высокомерным взглядом, останавливается на следах от пива на майке, которые уже давно высохли, но невнятные разводы так и остались. Потом ее внимание привлекает Фаллен, который стоит чуть поодаль, скрестив руки на груди. – Вы как попали на территорию отеля? Тут не проходной двор вообще-то.       Ваня даже как-то теряется от такой наглости, правда. Можно было бы списать, что девица расстроена из-за грубого постояльца, но кидаться-то на других людей зачем? Он пытается сообразить, что ей можно ответить, но Фаллен выныривает у него из-за плеча, поддевает одним пальцем бейджик у девушки на форменном платье и читает. – Алена, да? Обязательно поделюсь с Игорем Сергеевичем впечатлением о вашей приветливости и дружелюбном отношении к вип-гостям. Пошли, Ваня. Сами разберемся. С девушки слетает все высокомерие, она что-то говорит им вдогонку, но Рудбой уже не слышит. – Кто такой Игорь Сергеевич? – Хуй знает, я от балды назвал. Но пусть теперь поволнуется, сучка.       Ваня снова не знает, как реагировать, но теперь на Фаллена, который, явно разбирается во всех этих подковерных туристических играх получше Вани. Ресепшн они находят. Здание вычурное, с широкой подъездной дорожкой и коваными перилами. Рудбой даже как-то теряется из-за своего затрапезного вида, но Куба это в конце концов, или что.       За стойкой сидит еще одна молоденькая и неприветливая, только в отличие от Алены со светлыми волосами, и форма у нее другая. Она сначала широко улыбается, но потом быстро скисает, разглядев посетителей. Ваня отдает Фаллену свой паспорт и ваучер, по которому он должен был заселяться, и предоставляет ему карт-бланш во всех этих разборках, сам в это время листает буклеты и рекламные проспекты на стойке.       Он не особо вникает, когда расписывается в бумажках. Ему возвращают стоимость за неделю проживания, и он мысленно присвистывает, но пытается сохранить лицо. Мирон ебанулся, если честно. Оллинклюзив, песочек, пальмы и океан, но после Гаваны вся эта роскошь кажется слишком надуманной и неоправданно дорогой. Фаллен, определенно, думает так же – он злющий и какой-то растрепанный, постукивает пальцами по стойке и ждет, пока Ваня закончит. – И вот еще. Мы хотели бы здесь провести некоторое время. Поплавать, поваляться на пляже, пообедать. Как это можно сделать? – Пляж, рестораны и бары только для постояльцев. – Девочка, похоже, принимает отмену Ваниного проживания как личное оскорбление, а сейчас получает ментальный оргазм, отказывая им в развлечении. – Окей. Давайте, мы забронируем номер на сутки. И станем постояльцами. – К сожалению, простые номера закончились. Ничем не могу помочь. – Администратор улыбается акульей улыбкой, глаза у нее горят таким явным торжеством, что даже неловко.       Фаллен шумно выдыхает, потом открывает рот, намереваясь что-то сказать, но в итоге просто зло смотрит на девушку. – Пойдем отсюда, заебали эти мегеры. Придумаем что-то другое. – Эй, – Рудбой притягивает Фаллена к себе немного ближе и говорит тихо, так, чтобы было слышно только им, – подожди меня две минуты снаружи, ладно? – Зачем? – Пожалуйста!       Видно, как Фаллену все это не нравится, от него чуть ли не пар валит, но он сдается, просто кивает, разворачивается и уходит на улицу. Рудбой стирает с лица всю приветливость, он тоже умеет быть мудаком, спасибо, и поворачивается к администратору. Она сразу теряет свою надменность, наверное, поняв, что церемониться с ней больше не будут. – Вы сказали, что номеров нет. Совсем нет? – В основном корпусе – совсем. Остались только несколько бунгало, они на вип-резерве. Но они…– Ваня прямо видит, как ей хочется сказать, что-то вроде “вам не по карману” – …они очень дорогие. – Да? Отлично. Есть такое, чтобы совсем на берегу и подальше от остальных отдыхающих? Выражение растерянности у девушки сразу сменяется на приветливую, хоть и насквозь фальшивую улыбку, и дальше они общаются очень продуктивно и вежливо.       Ваня выходит из корпуса с ключом на старомодной деревянной груше, подробной картой отелей с отмеченным маршрутом и двумя пластиковыми бирюзовыми браслетами. Фаллен сидит на низкой резной скамье под пышной пальмой. За темными очками сложно понять, успокоился ли он или нет, но Рудбой замечает и напряженные плечи, и поджатые губы. Ваня мысленно молится всем богам, чтобы все сработало, потому что уже сейчас он прекрасно понимает, что Фаллен будет не в восторге. Если не в бешенстве. – Что это? Ты ее уломал? – Фаллен цепляет пальцами один браслетик, крутит в разные стороны, рассматривает выдавленные буквы. – Теперь ты понимаешь, почему я ненавижу такие места? – Понимаю. Но я должен заметить, что ты вел себя не лучше, когда мы встретились. – Что? – Фаллен возмущенно ахает, и Ваня осекается. Ему сейчас только споров не хватает. – Нет, я почти сразу стал милым. Ну, или не сразу. И я со всеми себя так веду. А не только… – Не только с теми, кто одет, как бродяжка?       Рудбоя чуть-чуть отпускает, когда Фаллен кисло, но все же улыбается. Осталось теперь его уговорить, а там будет океан, песочек и прочая красота. С браслетами можно оставить машину на отельной парковке, так что они двигают к выходу из отеля, но решают по дороге заглянуть на берег.       Песок мелкий-мелкий и совсем белый, рассыпчатый. Он сразу забивается в обувь, и Ваня разувается, постанывая от удовольствия. Фаллен тоже скидывает шлепки, улыбается уже по-настоящему, широко и счастливо. Они доходят до кромки воды, где волны набегают, облизывают песок и тут же отступают назад. Океан теплый, немного беспокойный и невероятно, потрясающе красивый. Пляж широкий и большой, а вот людей на нем поразительно немного, хотя и отель вроде как заполнен под завязку. Ваня, честно говоря, не понимает, как тут можно делать что-то еще, кроме как стоять вот так в ласковой, мягкой воде, зарываться пальцами в песок, подставлять лицо соленому ветру. – Ваня. – Фаллен вздрагивает, он почему-то очень теряется, когда Рудбой называет его по имени, но сейчас заинтересованно приподнимает брови. Очки он снял, как только они вышли к пляжу. – За Гришей есть кому присмотреть? – Да. У Миши есть ключи. А почему ты спрашиваешь? – Дело в том... – Рудбой, блядь, смущается сильнее, чем во время их первого поцелуя, первого секса, первого минета и всего остального вместе взятого. – Дело в том, что я снял тут бунгало. На два дня. – Ты ебанулся? Да оно… – Фаллен ожидаемо шипит, немного вытаращив глаза, и Ваня подается вперед и зажимает ему рот ладонью. – Оно дохуя стоит. Но я могу себе его позволить. Мы можем тут переночевать, поплавать… нууу, побыть вдвоем, а потом вернемся. Раз у Миши есть ключи. Фаллен стряхивает с лица Ванину ладонь, открывает и закрывает рот, снова открывает. – Так и не оставался бы в Гаване, раз тут так круто? – Тут круто только на чуть-чуть и в твоей компании. Я говорил, что не жалею ни капли, что остался. Но мы же можем тут немного побыть?       Набегает сильная волна, омывает им ступни, доходит до щиколоток и отступает назад, словно тоже уговаривая Фаллена согласиться. Тот разглядывает пальмы, песок под ногами, яркий океан, на Ваню он не смотрит, и Рудбой почти отчаивается. – Это слишком дорого. – Блядь. Ты можешь хоть что-то принять от меня, ладно? Ты даже не представляешь, что ты для меня сделал за последние дни, понимаешь? И речь не только об охуенном отпуске. Просто разреши мне немножко тебя… побаловать? – Побаловать? – Фаллен сводит брови домиком, а потом громко смеется, неверяще качая головой. – Побаловать, правда? Откуда ты такой взялся на мою голову, Ваня из Питера? – Очевидно, из Питера. – Рудбой придвигается ближе, кладет ладони Фаллену на талию, осторожно поглаживает пальцами острые тазовые косточки, и ему как-то плевать, что их сейчас, возможно, кто-то видит. – Собственный маленький бассейн, отдельный выход к пляжу, обслуживание в номер в любое время. – Да? Мы пойдем ночью купаться голышом, идет? – Легко! – И я собираюсь издеваться над каждой горничной, которую мы вызовем. – Можно даже позвать Алену. Я слова тебе не скажу. Сучись и тролль сколько влезет. – Ну, это все меняет. Почему мы еще здесь? Я хочу переставить тачку, переодеться и наконец-то залезть в океан по уши. И бухать.       Фаллен быстро невесомо касается Ваниных губ поцелуем и выскальзывает из его рук. Он подбирает их обувь и уже шагает к выходу с пляжа. Невероятный, волшебный океан уже почти не привлекает. Рудбой любуется пружинистой, какой-то довольной походкой Фаллена и почти облизывается в предвкушении отличной пары дней. Главное, не расколоться, что пришлось взять номер для молодоженов.