Гавана. Я люблю тебя?

      “Однажды тебя переебет”. Ваня вспоминает эти слова буквально каждый день, а то и не по разу. Очень удачное слово тогда подобрал Рудбой. Переебет. Точнее и не скажешь. Рудбой. Фаллен не разрешает себе называть его Ваней, специально использует кличку. А иногда, когда с собой договориться становится особенно тяжело, он мысленно называет его сухо и официально, по фамилии. Евстигнеев. Красивый Евстигнеев из Питера, со светлыми глазами и улыбкой, с большими сильными руками и яркими кричащими татухами.       Фаллен ведь не планировал ничего такого: просто легкий романчик с эффектным мужиком, хороший секс, отлично проведенное время. Никакой ебанины, разбитого сердца и всего такого. И ведь даже не сказать, когда, в какой точке можно было что-то изменить, отмотать назад. Не стоило приглашать его домой? Или не соглашаться на выходные в Варадеро? Не вести его к Альме? Иногда кажется, что шансов у них не было с самого начала, с первой встречи. Но это, конечно, полная хуйня. Ваня отлично помнит, что кроме желания утереть нос и развлечься самому высоченный и самоуверенный чувак с глазами потерявшегося котика тогда ничего не вызвал.       Фаллен все ждет, что его отпустит, но этого не происходит. Не помогает ни поездка в Сантьяго вместо проводов в аэропорт, ни новая работа, ни походы в клубы – другие, конечно, не тот, куда они ходили вдвоем. Проходит одна неделя, другая, месяц. И Ваня не понимает, что делать дальше. Совсем. Он, блядь, тоскует. Чувствует себя никому не нужной, брошенной псиной, хотя его, справедливости ради, никто не бросал. Он носит чужую длинную футболку дома, спит в ней, старается обращаться бережно и особо не пачкать, но понимает, что рано или поздно ее придется постирать. Он через день варит кофе на двоих, а потом по пять минут растерянно пялится в свою чашку, потому что весь напиток туда, конечно же, не помещается. Назло себе он выпивает обе порции, а потом полдня ходит с колотящимся где-то в горле сердцем. И блядские оладушки, которые сам Фаллен не ест, но которые Ваня уничтожал с восторженными стонами, он тоже зачем-то покупает: стабильно, два раза в неделю.       А еще он однажды обнаруживает себя в парфюмерном магазине в поисках резковатого тяжелого запаха, который совершенно точно не подходит ему самому, но идеально подошел бы Рудбою. В тот день он напивается так, что с трудом стоит на ногах и закатывает пьяную истерику Грише. За которую до сих пор невероятно стыдно.       Это кажется очень жалким: прожить двадцать с лишним лет, поддаваться любой ебаназии, которая только приходит в голову, жить исключительно в кайф, не оглядываться на других, – а потом вот так врезаться в человека, раствориться в нем, потеряться.       Пе-ре-е-ба-ло. Фаллен не произносит некоторых слов даже мысленно. Потому что только маленькие девочки и Вани из Питера верят в сопливые сказки про принцев, которые заканчиваются свадьбой и пышным кринолином. А Фаллен не верит. В его реальности сказок не существует, а те, что вдруг просачиваются случайно, больше напоминают оригинальные сочинения Андерсена, но уж точно не экранизации Диснея. В его реальности не бывает вот так: встретились два человека, быдыдыщ, взрыв, удар молнии, цунами, а потом они живут долго и счастливо, и хуй знает, как так вышло. В его реальности все заканчивается на этапе быдыдыщ.       Он совершенно не знает, как договориться, подстроиться под нового, поломанного себя. В его жизни были разные люди, хорошие и не очень. И опыт был разный, и воспоминания, и полученные уроки. Но, все кто был до… Они просто становились маленькими стежками, которые украшали или уродовали Ванину жизнь, но не делали ее другой, нет. А Рудбой не стал дополнением. Он вплелся в канву, стал чем-то пиздец важным, и теперь, без него, Фаллен все никак не может собраться заново. Как будто вдруг выдернули все поперечные ниточки, а оставили только продольные. И по большому счету это уже не ткань, а так, бесполезное решето.       Фаллен пытается анализировать, раскладывать все на составляющие и кусочки: почему так, чего именно не хватает, какие дыры надо залатать, что исправить. Но ответ один: ему не хватает его Вани, блядь.       Он мечется по Гаване, ездит из одного конца Кубы в другой, хватается за подработки и новые знакомства, старательно избегает всего, что хоть как-то напоминает ему о Рудбое и проведенных с ним двух неделях. Сидеть на месте, вести размеренный и привычный образ жизни не выходит. Фаллен впервые за долгое время не пишет родителям, а звонит по видеосвязи и разговаривает не только с мамой, но и с отцом почти мирится. В этом, оказывается, нет ничего страшного: общаться, делиться и интересоваться искренне, не для галочки. И только после долгого разговора понимает, как его тяготил их конфликт.       А потом он идет к Альме. Первый раз с момента Ваниного отъезда. Альмы №2 нет, но Фаллен остается ее ждать. Он помогает одной из младших девочек с раскраской, выпивает, наверное, литра три чая, сгрызает почти полную мисочку чипсов, но упрямо дожидается. Альма сердито поджимает губы, но кивком подзывает к себе, уводит его в заднюю комнату. Они мирятся под сладкую крепкую настойку и разговоры. Она не спрашивает про Рудбоя, но Фаллен все равно жалуется, вываливает на нее свою тоску. Он не слышит в ответ утешений или уверений, что пройдет, наладится. Альма не ругается и не дает бесполезных советов, нет, только грустно, понимающе улыбается.       Что происходит на самом деле, Ваня понимает только когда приходит кормить котов. Джонни – тот самый лопоухий подросток, уже выросший в молодого драчливого зверя, – тащит кольцо домашней колбасы, принесенное Фалленом, никого к нему не подпускает и злобно шипит, защищая свою собственность. Ваня, наверное, должен чувствовать себя плохо, что вот так выделяет любимчика, но поделать ничего с собой не может. Он знает, что у кота будет все круто даже без его угощений, а это так… подарок. Маленькая человеческая слабость, желание побаловать. Фаллен смотрит, как Джонни грызет колбасу, которая не намного тоньше его самого, и понимает. Он прощается. Раздает долги.       Все его метания сразу обретают смысл. Дело не только и не столько в Рудбое, нет. Ваня знает этот зуд и невозможность сидеть на месте. Он знает, что следует потом. Проходили уже. Резкая смена курса, все с чистого листа, обнуление. Гавана остается сложной и прекрасной, но Фаллену тут тесно. Ему было тесно в Хабаровске. Потом – в Питере. До встречи с Рудбоем Ваня почти поверил, что вот здесь его место, что он нашел себя окончательно, что образ чудаковатого гида, гоняющего на ретро-авто и чувствующего себя в местных традициях и сложностях как рыба в воде, – и есть он сам. Но земля опять уходит из-под ног, настойчивая жажда нового отравляет каждую клеточку, проникает в любую, абсолютно любую мысль.       Разница в том, что в этот раз Фаллен не собирается сбегать. Он заканчивает дела, раздает долги, планирует, советуется. Переписывает машину на Камилло и решает вопрос с Гришенькой. Приготовления и почти-взрослые поступки притупляют боль и тоску по Рудбою, но ненадолго, пока Ваня не возвращается в постель, все еще слабо пахнущую ими обоими. В этом есть что-то крутое, подходить к началу нового вдумчиво, не сжигая мосты. Может быть, все дело в том, что Фаллен взрослеет. А, может, наконец-то понимает, что он все это время искал.