Сплетенки о складской птице

      Беглых невест Уклад отрезает, забывает их имена, отказывается земле предавать. Они, отрекшиеся от своего предназначения, хуже даже тех, кто без прав и знания линий тела режет. Зато в городе работу найти можно, и не важно, танцевать ли на потеху или тянуть травы для дельцов.       Впрочем, в детстве Гриша понятия об этом не имеет. Помнит только, какие плавные у матери движения, как она нет-нет, да и начнет по дому пританцовывать, будто слышит какую-то музыку. Глаза у неё в такие моменты страшные, чёрные-чёрные, смотрят, а словно и не видят.       Мать разговаривает мало. Если чего и рассказывает, то только поверья и сказки. Сядет, бывало, достанет гребень и пытается вычесать вечно спутанные рыжие волосы сына. Гришка терпеть этого не может; крутится, вертится, шипит, возмущается, болтливый, что в ушах звенит. Ему до всех этих нежностей дела нет, хочется на улицу, крючки искать, орешками обмениваться, а не ждать, пока матери надоест бороться с медной проволокой волос.       — Отчего я один такой? — спрашивает раз Гриша, утирая сопливый нос рукавом. Простыл, пока по дождю вдоль железной дороги бегал.       Мать вопросительно приподнимает брови, смотрит внимательно, замечает и порванный ворот рубашки, и как носом шмыгает. Опять с мальчишками подрался, дурной, а те и лезут на того кто мельче.       — Вот у всех тятьки есть, или хоть известно, кто таков, — жалуется Гришка. — А я? Я-то чей буду?       — Разве же я упомню, милый.       Руки у неё ласковые, легкие, а пальцы тонкие, что веточки, с крупными костяшками; только подушечки все в белёсых росчерках шрамов, так сильно травами резала. Гладит рыжие волосы, перебирает прядки, но сына отвлечь от разговора никак не может. Гриша упрямо пыхтит, как рассерженный ёж, из-под руки выкручивается.       — Как это так! Как так-то, ну! Оно, может, дело жизненной важности!       Губы женщины надламываются усмешкой, тонкие руки коротко взлетают, всплескивают, и опускаются: даже закалённая жизнью в городе, не приучена она с мужчиной спорить, пусть и маленьким.       — Вона Братислав, тоже без тятьки, а знает, что это аптекарь с Жильников, так его никто из наших не задирает. Уважают! Пчхи!       Громкое завершение яростной тирады страдальческим чиханием вызывает у женщины короткий смешок. Снова тянется, гладит, сама полотенцем ему нос вытирает. К вечеру наверняка наварит трав, пить заставит горячим, чтоб всё нёбо обожгло, но заразу вытравило. Горькие они, эти отвары, противные, жуть. Гришка морщится, что веснушки сбиваются в пуганные стайки. Вот вырастет, ни за что травяные отвары пить не станет.       — Помнишь историю про старуху Шутхыр и детей её?       — Ну, помню, как же, — буркнул Гриша. — Было у неё пятеро дочерей, каждая того… женилася. А когда старуха пришла просить крова и бутылку молока, прогнали они все Шутхыр, та в болото провалилась, а детей прокляла, и…       — Скажи, принесла семья старухе счастья?       — Да с чево бы!       — Вот и запомни, милый, что не всегда семья уважение приносит. Поймёшь ещё, когда сам по себе будешь.       — Как ты?       Вместо ответа Гришка слышит только тихий вздох. Впрочем, нить разговора он быстро теряет: в носу снова чешется, и от громкого чиха едва пыль с полок не сыпется. Простуда волнует гораздо больше неизвестного родителя.       К весне спрашивать об отце становится некого.