Сплетенки о складской птице

      Чудные на Горхоне вечера. Тихие. Сидишь себе, пыхтишь, пытаясь рукояткой ножа хорошенько садануть по грецкому ореху, чтобы, сука, раскололся.       А потом доходит. Можно ж лезвием.       — Тьфу! — сплёвывает Гриф и смотрит, как орех, описывая дугу, глухо плюхается в неспешную реку.       Видать, правы дети. Просто так орех, у них отжатый, не вскроешь. Только нож зря тупил, ну да ничего, мужики подточат. Не барское это дело, самому с абразивами возиться.       Сам Григорий не то чтоб барин. Господа — они другие, сидят в своих каменных домах за изящной изгородкой, и всё у них наследственное, тщательно хранимое. Да и как иначе, ведь у них и образование и умения есть. У Грифа с этим туго. Однако в делах бумажных у него есть то деликатное чувство, что списки нужно нумеровать, а точки никогда не оставлять в количестве более одной, иначе они, как всякие сплетницы, могут сообщить читающему лишнего.       Григорий долго думает над письмом от бооса Влада: всё такое правильное, плотненькое, чуть засаленное мальчишеской рукой, что его принесла. Идти в Сгусток не хочется. Приходится. Ольгимским не отказывают, тем более простые рабочие.       Сразу к делу большой Влад, разумеется, не приступает.       — Старший мой нынче так семейным делом загорелся, — вещает тучный мужчина, заложив руки за спину. — Читает всякое, с Укладом общается, про Бойни расспрашивает… Гордость берёт!       — Да пусть себе тешится, — бурчит Гриф, приподнимая плечи, хохлится неуютно. — Меня на кой-позвали, боос?       — Будьте так любезны, Григорий, прочитайте ваш последний отчёт по работе фабрики.       Заниматься этим нет никакого желания. Гриф скрипит зубами, берёт со стола указанные бумаги, тонкие, измаранные поплывшими кое-где чернилами. Он читает немного медленно, как ребёнок, взявший в руки первую серьезную свою книгу.       — «За неделю упаковоно тритцать ящикав тушонки. Отгружено на товарняке двацать».       — Стало быть, оставшиеся десять… Так-с, напомните мне вместимость вагона?       — Двадцать ящиков, по двадцать один килограмм каждый, — врёт Гриф, не моргнув и глазом.       Старший Влад шевелит мясистыми губами, отводит взгляд, будто подсчитывает. Давненько старик не занимался такими делами, но хватки не отнять, а Гриф всё думает: обдурит ли? Старший Влад стучит пальцами по столу и смотрит на него странно, задумчиво, но в то же время как будто бы немного мимо, поверх лба.       — Продажа на сторону всегда была, так сказать-с, особенно прибыльной, в сравнении с закупкой из столицы. Вы это хорошо понимаете, Григорий. Однако же нельзя так просто брать и, ба! Мимо меня… Так не делается. Прибыль, она делится постольку-поскольку.       Гриф стоит и ждёт продолжения. В голове мысль, что идею с покупкой теплой жилетки на осень придётся отложить, раз уж прищучили. Надо было не так нагло врать в отчётах. Да только фабричные сами говорили, дескать, воруем помаленьку, ничего нам за то не было… Стоило догадаться, что по-крупному уже не прокатит. Гриф прислушивается к звукам за дверью: а не стоят ли там уже бравые молодчики Сабурова? И сможет ли короткий нож пробить слой жира на пузе, или увязнет, как в густом сале? До шеи не дотянуться, рост не тот. Дурная ситуация.       — А склады-то у меня пустуют, присмотру за ними никакого. Старший у меня потом Бойни получит, а младшая — ей до семейного дела, все эти быки, работяги, нет, не её это забота. Стало быть, человек нужен смышлёный, а, Григорий?       — Стоимость по закупке городом наша, — коротко отвечает Гриф. — Всё, что сверху, вам.       — Вот это разговор, да… — Старший Влад одобрительно кивает.       Из объемного кармана тяжелой одежды показывается связка ключей. Гриф схватывает быстро, суёт торопливо в рукав. На том, уже думая, как распорядиться на складах, разворачивается к выходу. В спину доносится задумчивое:       — Надо же, рыжий, как моя младшая…       Гриф уже не придаёт этому значения, но чувствует, как неприятно скребнуло где-то в грудине.