Сплетенки о складской птице

      Вот она — Столица! Возможностей — жопой жуй!       После душного безымянного Города-на-Горхоне полный энтузиазма Гриф ищет самые что ни на есть легальные способы реализовать свои амбиции. Да и хуле нет, спрашивается, благо изнеженные местные пребывают в высоких материях, науках, но ручками трудиться совсем разучились.       У Грифа, напротив, руки шаловливые, да ловкие. Помимо этого есть ещё голова, в которой много всякой всячины. К примеру, как варить крепкую чёрную дурь. Жалко только в Столице нет твири или савьюра, а без них особо забористой штуки не сделать.       Зато вот с кохфием Гриф быстро соображает, как управляться. Дело-то не хитрое, знай себе, пропорцию молока и бурой дряни меняй. Впоследствии удалось выяснить также, что столичным девахам хорошо подливать сиропы и сливки погуще, а мужичье — оно и в столице мужичье, всегда придет за ещё одной чашечкой, если хряпнуть туда от души спиртовухи.       В один из дней Гриф, пристально наблюдая за работой новых помощников, как раз пытался совместить анис и лимон в чашке крепкого кохфия, когда намётанный воровской глаз приметил совсем уж неожиданного посетителя. У него был саквояж и потрясающей синевы следы под глазами.       Приметив Грифа, бакалавр Даниил Данковский на секунду оторопел. Сощурился недоверчиво. Григорий, не буде дурак, тоже прищурился.       — Ох ты ж, здра-асьте, хлыщ столичный, — протянул Гриф, веселясь. — Гляжу, за годы шкурку-то не поменял.       — Неожиданная физиономия в Столице, — саркастично отозвался Данковский, роняя саквояж возле стойки.       — Так ведь поезды шуршат, пыхтят, чего не переселиться? Тем более, хе-хе… много больно спросу на шкуру мою стало.       — Смиренники, — кивает Данковский.       Он произносит это слово медленно, перекатывая на языке, будто вспоминал старый привкус твири. Гриф тоже чувствует это. Дыхание Степи, хотя до неё отсюда далеко. Встряхиваясь, как замочивший лапу кот, Гриф брезгливо выливает неудавшийся кохфий с анисом и лимоном в раковину. Блестящую, люминёвую, ни разу ты такую в степном городишке увидишь. Брала гордость.       — Ты про такое вслух не поминай. Сам чего вернулся? Я уж думал, останешься, от хозяйкиной юбки не отлипнешь. Бурах ещё, сучий сын, в одну рожу расхлебывать остался.       — Остался, — морщится едва заметно Данковский, устраивает локоть на стойке, шелестя змеёй плаща. — У меня довольно дел осталось. Нужно было всё проверить. Quodcumque retro est.       — Не хочешь балаболить, так я и не настаиваю, — развел рукам Гриф, а затем, повинуясь внутреннему порыву, достал новую чашку.       Пальцы закололо от ощущения знакомых трав. Иссушенных, но всё ещё пахучих. Мелкая крошка падает на дно, заливается чёрной, карамельно блестящей жидкостью. Самые дорогие воспоминаниям листья крошатся между подушечками воровских пальцев, опускаются на белую пену молока.       Когда чашка опускается на стойку, Данковский берёт не глядя, собирается сделать широкий, как у всякого наученного бессонницей человека, глоток. Замирает, и ноздри раздуваются, дрожат, втягивают запах. Гриф скалится.       — Проняло, а? Меня тоже каждый раз дергает. По самое того, хе-хе.       Данковский опускает на секунду ресницы, дышит медленнее, спокойнее. Глотка так и не делает, отставляет чашку. В следующую секунду он оказывается уже на ногах, спешно подхватывает саквояж, стараясь скрыть дерганость движений. Гриф замечает, как чёрные глаза бакалавра быстро смотрят на часы на стене. Половина восьмого.       — Мне пора. Rapit hora diem.       — И тебе не опоздать, столица, — говорит Гриф в укрытую змеиной шкурой спину.       Вокзал закрывался в девять.