A Forest Fire

ДВАДЦАТЬ ДВА Это продолжается уже шесть лет. Шесть лет этого странного второго шанса. Если так можно выразиться. Иногда возникает чувство, что это совсем другая вторая жизнь, а не просто её повтор. Но, конечно, есть совпадение. Огромное совпадение. Это её отец. Здесь она не смогла ничего изменить. Её мама отдаляется. Как и тогда. Но в то же время Эбби не совсем такая, как в прошлый раз. Как в первый раз. Неважно как это называть. Есть Лекса. А значит ещё одно совпадение. Но в то же время есть ещё юная Лекса. Лекса старшеклассница. Это уже не является совпадением, и её голова раскалывается, когда она начинает думать об этом. Это её второй шанс прожить жизнь или просто вторая жизнь? Неужели это повтор начертанного с несколькими незначительными погрешностями, или всё же это формирование её новой судьбы? В двадцать два года (в эти двадцать два) она может только надеяться на второй вариант. («Новую судьбу» можно ли вообще называть судьбой? От этих мыслей голова тоже начинает болеть.) Ей двадцать два, и рука Лексы сжимает её бедро, пока тёплое дыхание щекочет шею. Это немного напоминает её старую судьбу и немного похоже на что-то новое. — Ты не спишь? — бормочет она. — Извини, — шепчет в ответ Кларк. Пальцы на её ноге немного сжимаются, и Кларк переворачивается, чтобы убрать прядь волос с лица своей девушки, побуждая тем самым ту открыть глаза. Такое у них уже не впервые. Когда это происходит, руки Лексы обычно находят её, чтобы разбудить от дурного сна, утешить, успокоить, напомнить о том, что это всего лишь кошмар, даже если кошмар Кларк на самом деле является реальной жизнью, просто прошлой, просто им. — Что не так? — Лёгкий акцент Лексы заметнее, когда она едва проговаривает слова в полусне. Её ресницы дрожат с короткое мгновение, но затем она находит глаза Кларк и удерживает на них свой взгляд. — Просто слишком много думаю. Возвращайся ко сну, детка, — Кларк подвигается ближе, прижимает губы к тёплому лбу и замирает в таком положении. — Расскажи мне, — просит Лекса. Её дыхание ощущается горячим и влажным на шее, и Кларк может сказать, что её сонные веки снова дрожат, даже если не видит этого. — Это трудно объяснить… — начинает она, но затем останавливается. Ей кажется, что Лекса уже отключилась, но спустя мгновение она чувствует, как тонкие пальцы нежно щипают её за бедро. — Ты когда-нибудь думаешь о судьбе? Веришь в неё? — Думать слишком сложно, — вздыхает Лекса. Кларк смеётся. Полноценно и немного нервно. Факт этого полностью подтверждается происходящим в её голове. — Прости, я же сказала тебе возвращаться ко сну. Дыхание Лексы мягкое и ровное рядом с ней. Ей снова кажется, что та уснула. Спустя несколько минут сонный голос с лёгким акцентом произносит: — Я люблю тебя. Это поможет? Лекса откидывается назад, моргая и снова находя глаза Кларк. Кларк задаётся вопросом, много ли знает Лекса. Знает ли, о чём она думает? Знает ли, что ей известно, что их отношениям придёт конец? Если двадцатичетырёхлетняя Кларк смогла проснуться в своём шестнадцатилетнем теле, тогда, возможно, Лекса может читать мысли. Может быть, Лекса знает об их судьбе. Может быть, она тоже пытается её изменить. Начиная с этих напоминаний. С этих я-люблю-тебя. — Поможет с чем, детка? Её веки снова начинают дрожать и медленно закрываются. — С твоей судьбой? — бормочет она. Почему-то Кларк снова чувствует себя в безопасности, только когда Лекса оказывается на грани сна. — Ох, Лекса, я не уверена, что это поможет. Я тоже тебя люблю, засыпай. Я приготовлю тебе завтрак, прежде чем ты отправишься на метро. Она думает, что в подобной ситуации это, возможно, всё-таки второй шанс, а не вторая жизнь. Не так давно ей было двадцать два в первый раз, и они так же лежали в объятиях в кровати Кларк недалеко от университетского городка. Они также хранили одежду в шкафах друг друга и оставляли послания в записных книжках. Кларк также смотрела за тем, как Лекса уходит на метро к 9:00, и также забрасывала учебники в сумку, выбегая за дверь за минуту до начала занятий. — Обожаю мой американский завтрак, — на её вилке зацеплена колбаска, а по тарелке растекается желток, который уже есть и на уголке её рта. Всего несколько месяцев назад Лекса стояла с широко открытыми глазами и приоткрытым ртом, когда Кларк впервые приготовила ей этот «Американский завтрак» на утро после их сумасшедшей пятничной посиделки. Вот только тогда это был просто «завтрак». Просто нашёптанное обещание позднего летнего вечера. («Останься, я приготовлю тебе завтрак»). В первый раз увидев его, Лекса посмеялась. Посмеялась над этой большой тарелкой с яйцами, колбасками, картофельными оладьями, тостами и кетчупом. («Кетчуп? Нет. Зачем? На яйца?!»). Но затем она смешала желток с тостом и каплей кетчупа, и больше не отрывала взгляда от тарелки. Кларк всё это время наблюдала за ней, подперев подбородок и наклонившись над столом, время от времени потягивая чёрный кофе, одетая в смятую рубашку Лексы, которую нашла брошенной на полу. Теперь это часть их уклада жизни. Два или три раза в неделю Лекса остаётся у неё на ночь. Два или три раза в неделю Лекса получает свой «Американский завтрак». — Он должен так подкрепить тебя, чтобы хватило на весь день, учитывая, сколько у тебя занятий. Кроме того, я знаю, что ты ничего не соберёшь себе на обед. Распорядок жизни Кларк тоже почти ничем не отличается. Подбородок на ладони, она всё ещё пробуждается ото сна, редкие глотки кофе, старая рубашка Лексы с дырочкой под мышкой. В каком-то роде она уже принадлежит скорее ей самой. Лекса поднимает взгляд от кусочка оладьи, наколотого у неё на вилке. — Вчера в моей сумке было яблоко, — гордо заявляет она. — Интересно, кто же его туда положил? — отвечает Кларк и подмигивает. — Ох, — её яркая улыбка наводит Кларк на мысли, — спасибо. — Как учёба? Лексе требуется мгновение, чтобы запихнуть в себя побольше еды. — Нормально, — мямлит она с набитым ртом. — Лекс, — чашка с кофе опускается на столешницу громче, чем это предполагалось, и Лекса перестает жевать. — Я не... это просто... — Что? — Я не хочу ничего начинать, — бормочет она, ковыряясь вилкой в еде. — Я и не начинаю, — отвечает Кларк. Слишком быстро и слишком громко. — Я просто хочу знать. — Ты не станешь спрашивать, счастлива ли я? Уверена ли я во всём этом? — Лекса поднимает голову, на мгновение встречаясь с ней взглядом, но затем снова опускает глаза. — Нет, обещаю. — Она снова немного перебарщивает с тоном. — С учёбой всё хорошо. Вчера я проходила практический тест, и результат улучшился на пять баллов с последнего раза. — Это много? — Это хорошее начало. Колумбийский в диапазоне 170-175, Джорджтаун 165-170. Мне всё ещё есть к чему стремиться. — Есть много других юридических школ, если ты не пройдёшь в эти, детка. — Есть, — Лекса встаёт, чтобы помыть под краном тарелку. Кларк остаётся сидеть за столом, откинувшись назад и задумчиво растягивая последние несколько глотков теперь уже тёплого кофе. Вот и всё. Она слышала конец этого разговора несколько раз. В эти двадцать два и в те. Иногда в те ночи на неделе, которые она проводит в одиночной, маленькой комнате Лексы в кампусе, Лекса выходит в коридор, и Кларк может слышать только мягкий, мелодичный шепот на украинском. Порой Лекса возвращается через несколько минут со сжатой челюстью и отдалённым взглядом. В такие разы Кларк не трогает её, ждёт, когда Лекса сама с ней заговорит. А порой Лекса возвращается более часа спустя с дрожащими губами и красными глазами. В такие разы Кларк притягивает её в объятия и шепчет заверения снова и снова. Они никогда не говорят об этом. Она никогда не может выбрать правильное время и слова, особенно учитывая, что при любом раскладе всего несколько слов о LSAT или юридической школе, или её родителях возмутят Лексу. Они никогда не говорят об этом, но в конечном итоге всё равно к этому приходят. Челюсть Лексы плотно сжата, а взгляд падает на Кларк, когда она тихо закрывает за собой дверь в коридор. Кларк лежит в кровати, прислонившись к углу стены, и перелистывает страницы туристического скетчбука. Обычно Кларк быстро осматривает её, просто чтобы выяснить, какая Лекса сейчас перед ней: со сжатой челюстью и далёким взглядом или с дрожащими губами и покрасневшими глазами. Лекса обычно вообще на неё не смотрит. — Я знаю, что ты хочешь для меня лучшего, — шепчет она сквозь стиснутые зубы. Кларк едва удаётся это расслышать. — Я знаю, что ты хочешь, чтобы я была счастлива. Брюнетка садится на край кровати, и Кларк кажется, что та выглядит уставшей. Другой. Те широкие, яркие глаза и цветущие усмешки этого лета в Капитолии исчезли не полностью, но уже почти ею забылись. Кларк откладывает свою книгу в сторону и садится за Лексой, её подбородок оказывается на плече, а рука переплетает их пальцы. — Да, хочу, детка, — шепчет она в шею, прижимаясь лбом к сжатой челюсти и чувствуя, как Лекса расслабляется, когда прислоняется к ней ближе. — Мне нужно, чтобы ты попыталась понять, — голова Лексы немного поворачивается, и Кларк может чувствовать на себе её дыхание. — Для меня, Кларк, дело не только в моём счастье. Эта фраза хорошо ей знакома. Такое чувство, что это судьба, и ей кажется, что она с ней сражается. Она прислоняется обратно спиной к стене и шумно вздыхает. — Твоя жизнь заключается не в твоём счастье? — Скорее всего, её голос слишком громкий, но она ничего не может с этим поделать. — Твоё будущее не ради твоего счастья? Вот что звучит для меня так чертовски безумно, Лекса. Она наблюдает за тем, как Лекса наклоняется вперёд, запуская руки в растрёпанные кудри. Они всегда неопрятные после телефонного разговора в коридоре. Кларк представляет себе, как Лекса сидит там, вытаскивая пряди волос и накручивая их на палец, а затем снова вытаскивая и накручивая, пока те не спутываются все вместе. — Моя жизнь и моё будущее принадлежат не только мне, — Она просто повторила фразу, которую слышала сама и которой оправдывалась снова и снова. — Принадлежат, — в голосе Кларк слышно отчаяние, но уже с оттенком смирения. — Лекса, они принадлежат тебе. Она поднимает взгляд к потолку и задаётся вопросом, сможет ли так жить снова, задаётся вопросом, были ли у них эти моменты несчастья ещё в первые двадцать два. Это кажется таким далёким. Это и было давно. — Моя жизнь, моё будущее — они принадлежат моей семье. — Нет, — она отталкивается от стены и прижимает своё тело к Лексе, крепко обнимая её руками. — Да, — тихо говорит Лекса, продолжая наклоняться вперёд и всё сильнее запуская пальцы в волосы. Кларк просто удерживает её. — Так всё и есть. Я не могу объяснить лучше и думаю, не могу ожидать того, что ты поймёшь, но я хочу, чтобы ты это приняла. Кларк кажется, что ни одна из них не спала этой ночью. В пространстве между стеной и Лексой душно, и она просыпается несколько раз, чтобы сделать глоток воздуха. Когда она это делает, обеспокоенный взгляд Лексы немедленно находит её, как будто та не спала всё это время. Принимать это становится легче, когда Кларк видит облегчение и радость на лице Лексы, когда та получает письмо из Колумбийского юридического университета. Это заставляет её забыть о том, как Лекса допоздна засиживалась над учебниками по подготовке к тестам. Это заставляет её забыть о поздних вечерах с разговорами в коридоре, о слезах и сердитых шепотах. Это заставляет её забыть о тех нескольких случаях, когда Лекса закрывалась в себе за несколько недель до официального теста, когда она не отвечала на звонки Кларк и смс. Это заставляет её забыть, но ненадолго. В конце концов, это происходит уже не в первый раз. Иногда она убеждена, что это на самом деле второй шанс прожить жизнь. В первые двадцать два года она провела с семьёй Лексы не больше нескольких минут. В этой жизни, в эти двадцать два, они проводят вместе целый день. Она решает, что это должно послужить поворотным моментом. Выпускной – ещё один из тех моментов, который дарит ей облегчение, который заставляет её забыть об одной Лексе в угоду другой. Лекса стоит перед зеркалом, вся взволнованная и энергичная, поправляя воротник одного из своих летних нарядов для стажировки. Кларк пыталась вытащить её по магазинам, но Лекса всегда отнекивалась. Правда и сама она тоже не слишком на этом настаивала, ведь этот костюм был её любимым. Она поворачивает Лексу к себе и занимается последними штрихами, разглаживая её серую юбку-карандаш, дёргая за тонкий чёрный ремешок, плотнее заправляя рубашку за пояс. На лице Лексы красуется одна из тех цветущих усмешек, когда Кларк доходит до воротника. — Что? — она знает ответ, но ей очень нравится слышать, как Лекса его произносит. — Я счастлива. — Да? — Кларк наклоняется и целует её в щеку, которая, кажется, совсем не расслабляется от улыбки. — Абсолютно. Выпускной. Лето с тобой. Несколько часов в офисе Сенатора каждую неделю. Прямо сейчас моя жизнь не может быть лучше. — Правда? — Да, Кларк, я так сильно тебя люблю. Спасибо. Несколько часов спустя, после последнего «Американского завтрака» Лексы в качестве старшекурсницы колледжа, часть этого облегчения рассеивается в обеспокоенности. Кларк не может сказать, это нервно-взволнованная обеспокоенность или нервно-ужасающая. Для неё это скорее второе. В этой жизни она встречалась с ним всего однажды, а с ней никогда. В той жизни она вскользь виделась с ним здесь и там, а с ней никогда. Всего несколько минут за раз – вот, на сколько хватало Кларк в его присутствии. Дольше она не могла, зная, как Лекса будет себя чувствовать после разговора с ним, после нахождения с ним рядом. Но на этот раз она хочет испытать судьбу. Она хочет бросить ей вызов, сломать её и вырвать новую жизнь. Ради себя. Ради Лексы. Ради них. И это: это знакомство с семьей, возможность узнать их – должно оказаться способом испытать судьбу, думает она. Больше всего Кларк нервничает из-за того, что получит лишь короткое представление, прежде чем ей предстоит провести с ними два часа самостоятельно. Они встречаются во дворе кампуса недалеко от места проведения церемонии. Рука Лексы потеет в её ладони, но не потому, что на улице почти двадцать семь градусов. Их уже ждут, когда они подходят. На нём выцветшие немного помятые хаки, и Кларк решает, что это, скорее всего, те же, в которых она видела его на инсценировочном суде в Нью-Йорке. Он разговаривает по телефону. По раскладному телефону. Кларк не знала, что у людей вообще до сих пор есть такие. Он говорит сердитым шёпотом, который, как ей казалось, предназначался только для Лексы. Должно быть, на том конце Эйден. В последнее время она всё чаще слышит его имя в этих разговорах в коридоре. Или, может быть, она чаще слышит его только потому, что это единственное, что она способна различить из всего их разговора. Она – это более хрупкая и низкая версия Лексы, спустя двадцать пять лет. С чувством стиля старой дамы. Кларк моментально решает, что в ней собраны все резкие черты её дочери. До тех пор, пока не встречает глаза этой женщины. Она видит в них знакомую напряжённость, видит в них глубокий оттенок Лексы, будто он сияет, переливаясь из одной палитры в другую. Она видит глаза Лексы в глазах её матери. И это даёт ей надежду. — Мама, Тато, это Кларк. Кларк, это мои мама и папа. Её отец закрывает телефон и кивает, а мать протягивает ладонь. На ней белые перчатки. — Здравствуйте, приятно с вами познакомиться, — говорит ей Кларк, пожимая её вялую руку. Мать Лексы кивает в ответ. — Кларк, — его акцент намного сильнее, чем любой из когда-либо слышанных ей от Лексы, даже когда та была пьяна или почти спала. Особенно заметно он ощущается на её имени. — Это мужское имя? — Тато, — быстро говорит Лекса. Она уже слышала подобный вопрос раньше, но довольно давно. Возможно, ещё в начальной школе. — Полагаю, оно может быть мужским, — отвечает Кларк с неуверенной улыбкой. Лекса наклоняется к нему и шепчет что-то, что она не может услышать. Хотя Кларк всё равно бы не поняла, что та сказала. Мама поправляет на Лексе мантию и шапочку, кисточка на которой неуклюже хлопает её дочери по лицу. Когда Лекса отстраняется, её отец ничего не произносит, но, когда они встречаются взглядами, та расправляет плечи, приподнимая подборок, и он кивает. Кларк видела это раньше. «Эта семья говорит кивками и сердитыми шепотами», – думает она. Лекса, кажется, расслабляется, хоть и немного, зная, что у неё есть одобрение, даже если лишь на этот момент. А затем Лекса исчезает. Растворяется среди множества мантий, шапочек и кисточек, и Кларк остается с ними наедине. Отец Лексы двигается вперёд, и Кларк с мамой Лексы остаётся только не отставать от него. Находиться на мероприятии не так уж и плохо. Здесь есть на что посмотреть. Это занимает её на первые пятнадцать минут или около того. Она осматривает всё вокруг, гадая, кто все эти люди, откуда они, кто их дети, встречались ли они с Лексой, задаваясь вопросом, какую версию Лексы они знают. Мама Лексы сидит рядом с ней, теперь уже сняв перчатки, её руки аккуратно сложены на коленях. — Миссис Иваненко, мне нравится ваша сумочка, — говорит Кларк, наклоняясь к ней. — Прекрасные цвета. Она кивает и застенчиво улыбается. Кларк на мгновение ловит её взгляд, прежде чем та его отводит. В нём больше нет напряженности. Её челюсть расслаблена. Она – это Лекса. Отец Лексы наклоняется к ней с другой стороны. — Что ты ей сказала? На секунду в ней поселяется чувство ужаса. Она сделала что-то не так, и теперь его сердитый шёпот направлен на неё. — Эм... Просто, что мне понравилась сумочка, — заикается она. — Цвета, они очень приятные. Яркие. Отец Лексы поворачивается и шепчет что-то матери. — Она говорит «спасибо». Она не понимала. Больше она не разговаривает с ними до прихода Лексы с церемонии. На ней уже нет дешёвой мантии, та перекинута через плечо. На её лице цветущая усмешка, и Кларк очень, очень рада снова её видеть. Отец Лексы дёргает руками в карманах брюк, когда замечает её. Он выкрикивает что-то, похожее на её имя. Кларк не совсем может разобрать, но он точно произносит не «Лекса». Может, это было прозвище. Может, «Лекса» и есть прозвище, затем думает она. — ...идём, идём, идём, — громко подзывает он, пока Лекса подходит к ним всё ближе и ближе, а затем вытаскивает из кармана старую пленочную камеру. — Кларк, сфотографируйте нас, нашу выпускницу. На лице Лексы цветущая усмешка, и теперь на его лице такая же. У неё глаза матери и улыбка отца. Всё это исчезает, когда она поднимает вверх фотоаппарат. Внезапно они вновь становятся серьёзными. Отец Лексы стоит слева, его лицо непроницаемо. Её мать – справа, её челюсть сжата, а взгляд напряжён. Лекса находится посередине, идеально отражая смесь их обоих. — Сделайте ещё один снимок, Кларк, чтобы мы наверняка хорошо вышли. После ещё одного щелчка она подходит обратно к ним. В этот раз Лекса разговаривает со своим отцом на английском. — Тато, Кларк изучает искусство. Уверена, что сделанные ею фотографии в полном порядке. У неё не было достаточно времени, чтобы задаться вопросом, почему Лекса рассказывает ему об её искусстве, прежде чем он обращается к ней: — Вы художник, Кларк? — его лицо по-прежнему совершенно нечитаемо. — Я пытаюсь им быть, — отвечает она, достаточно скромно, чтобы сохранить осмотрительность. — Это неприбыльная профессия, — говорит он. Это не прозвучало как упрёк, скорее как констатация факта. — Тато, — ещё один быстрый выговор от Лексы. — Нет, зачастую. — Как Вы планируете себя содержать? Ожидаете, что Лекса о Вас позаботится? — Вот теперь это похоже на упрёк. — Нет, сэр, — отвечает она, прежде чем Лекса ещё раз порицает его слова. — Тато. — Нет, сэр, я надеюсь продавать свои картины, чтобы получать комиссионные. — Понятно. Проходит ещё несколько минут, и они прощаются. Вечером они должны увидеться ещё раз: ужин в честь выпускного запланирован в местном ресторане украинской кухни. С некоторыми людьми родители Лексы оказываются знакомы через друзей друзей. Когда они уезжают, чтобы зарегистрироваться в отеле на другом конце города, Кларк вместе с Лексой пешком отправляются в комнату общежития в последний раз. Прогулка недолгая. Может быть, пятнадцать минут. Им нужно было вернуться к Лексе, чтобы начать собирать вещи и суметь завтра её выселить. Но мысли в голове Кларк не хотят отступать. Она проигрывает их знакомство с родителями, взаимодействия во время мероприятия, фотографии. В этом есть что-то неприятное. — Думаю, что твой отец ненавидит меня, — наконец произносит она, пока они идут. — Нет, — это знакомый тон. Усталый, раздражённый, сердитый. — Что ж, он явно невысокого мнения обо мне. — Нет. Он просто... он не привык взаимодействовать с кем-то вроде тебя, — она думает, что часть этого тона исходит из её верности, из желания защитить его. — Что это значит? — Взгляни на нас, на мою семью. Семья – это всё, что он знает. Он не привык к кому-то вроде тебя. — К кому-то, кто не часть семьи? — Да. — Костия когда-нибудь встречалась с ними? — она пробует зайти с другой стороны. Просто чтобы понять, дело в ней или так со всеми, с кем они знакомились. — Нет. — Ох. Какое-то время они идут в тишине. Кларк думает, наверное, слишком много. Она просто хочет с этим разобраться. И сделать это правильно. — Это хорошо или плохо, что он не привык к кому-то вроде меня? — Я... я правда не знаю. — Что, если это что-то плохое? — Что ты имеешь в виду? — Что, если я ему не понравилась? — Ну, ты нравишься мне, — это не тот ответ, который она хочет услышать. Она хочет услышать: «Я уверена, ты понравилась ему, Кларк». И теперь её не заботит с какой стороны подходить. Она не выносит его и то, что он сделал с Лексой, что ещё сделает с ней, что он сделает с ними. — Я могу назвать ещё несколько вещей, которые тебе нравятся, а ему нет. Лекса вздыхает, как будто знает, что сейчас будет, но всё равно спрашивает: — Например? — Например, построить карьеру, работая на Сенатора, что-то в политике. — Кларк. — Ты отказалась от этой идеи, потому что знала, что ему не понравится. — Я стажируюсь у него этим летом, — это правда. Кларк убедила её связаться с офисом Сенатора, чтобы выяснить, может ли она проводить несколько часов в неделю, работая на него, прежде чем ей придётся отправиться в Нью-Йорк. — Несколько часов в неделю. Напоследок, Лекса. Ты сама так себе сказала. Ты даже на секунду над этим не задумывалась, скорее всего, никогда даже не просила их пересмотреть это, — это тоже верно. Лекса сказала родителям, что проведёт лето в своей маленькой комнате общежития, подготавливаясь к новым занятиям, читая наперёд книги по закону в библиотеке. Они даже не знают об этой работе «напоследок», которой их дочь будет заниматься для Сенатора. Кларк немного теряет контроль, когда продолжает. Она уже не может себя остановить. Если это шанс изменить судьбу, она не видит другого пути, кроме как бороться, бороться и бороться. Это борьба за неё. — Со мной тоже это произойдёт? Выяснится, что я ему не нравлюсь, и «пока» Кларк? Вот так? И ты не будешь об этом говорить, не станешь даже обдумывать это. Она вот-вот собирается продолжить, но Лекса прерывает её: — Эй! — голос Лексы теряет утомлённость и раздражение, и в нём остаётся только злость. Это поражает Кларк, и она не заканчивает свою тираду. Следующие несколько минут она идёт впереди. Скоро они вернутся в комнату Лексы. Скоро они начнут собирать её вещи и вести себя так, будто ничего не произошло. Она останавливается, садится на скамейку. На улице жарко, но она злится и не может нормально соображать. Это была ошибка. Встреча с родителями. Ей следовало сказать, что она не готова. Как вообще она могла подумать, что он ещё сможет ей понравится, после проведённого вместе утра? И ещё мама Лексы? Даже если ей понравилась Кларк, она, вероятно, не сможет этого сказать. Лекса просто стоит позади скамейки в тени. — Не думаю, что смогу присутствовать на ужине, Лекса, — она больше не злится, но ещё она не может притвориться, будто не знает, откуда это взялось. Она не может играть в судьбу, по крайней мере, не сегодня. — Почему? Она начинает плакать. Лекса садится на скамейку рядом с ней. — Это просто… мне очень тяжело. — Что? С Тато и мамой? Она кивает. — Кларк, мне так жаль. Им просто нужно немного времени. — Он выглядел таким гордым, когда смотрел на тебя, Лекс. А затем он поворачивается ко мне, и я – девочка с камерой. А потом я – глупая девушка со специализацией в искусстве. А потом я – девушка, которая собирается жить за счёт твоего успеха, чёрт побери. Лекса несколько минут не говорит с ней. А когда делает это, то это возвращение её прежнего тона. Уставшего, раздражённого, сердитого. — Он так не думает. — Тогда почему он спросил меня? Он сказал: «Ты ждёшь, что Лекса о тебе позаботится?». — Он этого не сказал. — Сказал. Лекса только качает головой. — Мне жаль, что тебе трудно в их обществе. — Мне тоже. — Хотела бы я знать, что делать. — Я тоже. — Я люблю тебя, Кларк, — устало, раздражённо, сердито. — Интересно, достаточно ли этого? — Теперь и я над этим думаю. Это первая ночь за несколько недель, которую они проводят порознь. Вместо этого она садится на поезд до дома. Она смотрит старый фильм вместе с мамой, что-то из его коллекции, и впервые задумывается над тем, что, возможно, это просто раннее наступление судьбы. Вместо того чтобы находиться на грани распада в двадцать четыре, они на грани распада в двадцать два. Тем не менее, это служит отличным напоминанием. Напоминанием менять, добиваться своего и быть движущей силой. Это служит напоминанием того, что её усилия не тщетны. Этим вечером она рассылает письма в несколько арт-студий, помечает несколько звонков для сбора портфолио и связывается со своим школьным учителем искусств, мистером Кулиджем. Предполагалось, что она проведёт это лето, работая в студии Индры и находясь так много времени, как это возможно, в уютной комнате Лексы, готовя ей всё больше «Американских завтраков». Это должно было стать ленивым летом, прежде чем она решит, будет ли следовать за Лексой в Нью-Йорк. Она не уверена, осуществимо ли теперь всё это. Сон прерывистый, но она рада проснуться, ощущая пальцы матери в своих волосах. Она уснула в его кресле, точно так же, как это раньше делал он. — Милая, твой телефон гудит без остановки, — она одета в старый халат, и утреннее солнце ярко отражается от лакированного деревянного пола их семейной комнаты. — Скорее всего, это Лекса, — вздыхает Кларк и снова закрывает глаза. Её мама исчезает, и она начинает засыпать. В его кресле есть что-то особенное. Несколько мгновений спустя Эбигейл возвращается с двумя чашками кофе в руках. — У вас всё в порядке? — спрашивает она, присаживаясь на подлокотник кресла. — Я не знаю. — Что произошло? — её мама снова пробегает пальцами по волосам Кларк, слегка почесывая кожу головы. Однажды она сказала ей, что Кларк сама попросила её так делать, когда была ребёнком. И с тех пор ей всё ещё это нравится. — Это постоянно происходит. Это не какой-то одноразовый случай. — И что же тогда постоянно происходит? — Ты не хочешь это слышать, мама. Это просто глупо. — Это не глупо, и я хочу это услышать. Расскажи мне, Кларк. — Она несчастна, и когда я пытаюсь на это указать, мы просто ссоримся. — Почему она несчастна? — Юридическая школа, её родители. Всё сложно. Я просто хочу, чтобы она была счастлива. — Возможно, ей понадобится время, чтобы разобраться со всем этим. Твой папа… — Кларк поднимает голову. Они не говорят о нём. Они смотрят его фильмы, сидят в его кресле и едят его любимую пищу, но они не говорят о нём. Не в эти двадцать два и не в те. — Мы с твоим папой прошли то же самое. Боже, ты так похожа на него. — Что случилось? — Мне приходилось нелегко в первый год ординатуры. Он думал, что это потому, что на самом деле я не хотела быть врачом. Я думала, что это из-за вопроса моего трудоустройства, — она улыбается, и у Кларк всё трепещет внутри. Её мама говорит о её папе. И она не плачет. И она не заперта в своей комнате. Она говорит о её папе, и она улыбается. — И что же это всё-таки было? — Что ж, думаю, мы оба были в чём-то правы. — Ты не хотела быть врачом? — Я не особо над этим задумывалась. Я говорила об этом с тех пор, как была ещё ребёнком, а когда стала старше, то никогда не задавалась вопросом, действительно ли это то, чем я хочу заниматься. Просто считала, что это то, чего я хочу, потому что я всегда так говорила. — А сейчас тебе нравится быть врачом? — Нравится. Это работа, и поэтому есть времена, когда я ненавижу её и когда люблю. — Не думаю, что с Лексой так же. Она не хочет быть адвокатом, этого от неё хочет её семья. — Почему они хотят, чтобы она им была? На самом деле Кларк не совсем уверена, что знает ответ на этот вопрос. И всё же продолжает диалог. — Деньги. Престиж. Потому что это принесёт гордость для семьи, думаю, так. Лекса не стала мне всё объяснять. Она просто говорит, что я не пойму. И что родители многим пожертвовали, чтобы она могла достичь этого. — Это то, чего Лекса хочет для своей семьи? — Я не знаю. — Её жизнь отличается от нашей, Кларк, — она вспоминает день рождения своей мамы этой зимой, когда Кларк вытащила Лексу в пригород на их семейный ужин. После ужина она уснула перед телевизором, а когда проснулась, Эбигейл и Лекса серьёзно о чём-то беседовали. Может, её маме удалось вытащить из её девушки что-то, что никогда не удавалось ей самой. — Да. — Счастье означает разные вещи для разных людей. — Да. — Эй, просто держи разум открытым, — её мама подталкивает телефон по столу ближе к ней. — Она любит тебя, и твоё счастье имеет для неё значение. — Да. Кларк проверяет свой телефон не сразу. Вместо этого она принимает душ, находит в шкафу шорты и футболку, обедает, перелистывает свой старый альбом. Она проверяет телефон, только когда мама зовёт её вниз и говорит позвонить Лексе. Лекса должна была собрать вещи и переехать к концу дня. Кларк должна была ей помочь. Об этом напоминает первое голосовое сообщение. «Эм, привет, я уже собираюсь уходить отсюда и хотела убедиться, что тебя не будет. Всё в порядке, тут не так много вещей, поэтому тебе не обязательно помогать. Я просто хотела убедиться, что мы не разминёмся, если ты решишь приехать.» Второе сообщение позволяет понять, что Лекса, скорее всего, чувствует себя довольно виноватой и больше не злится на неё. «Привет, Кларк. Хотела сказать, что твоя соседка впустила меня в здание, и часть вещей я оставила у твоей двери. Я пробовала стучать несколько раз, но не думаю, что ты внутри. Просто, эм, перезвони мне, когда получишь это. Мне нужно сделать ещё один заход.» Третье заставляет её почувствовать себя виноватой. «Привет, все мои вещи теперь в твоём холле. Просто дай мне знать, когда ты планируешь появиться дома. Я пока пойду посижу в кофейне.» Кларк не может с ней говорить. Пока нет. Она не хочет извиняться и знает, что Лекса тоже не станет. Поэтому она пишет ей, договариваясь о встрече в кофейне. Когда она оказывается на месте, её встречают «всё хорошо?» и «где пропадала?», прежде чем они молча возвращаются к дому Кларк, чтобы Лекса перенесла вещи в её комнату и обустроилась. Кларк оставляет её, чтобы включить телевизор в гостиной, когда Лекса, кажется, уже почти заканчивала с распаковкой вещей. Она видит, как Лекса достаёт и снова складывает одежду, которую Кларк, решив помочь, уже поместила в ящики, специально освобождённые для неё. Она слышит шаги Лексы и видит, как та прислоняется к дверному косяку между спальней и гостиной. Стоящая девушка просто смотрит несколько мгновений, а Кларк делает вид, что не замечает этого. Она не уверена, смотрит ли Лекса на неё или в телевизор. В любом случае, она не готова сказать ей что-то первой. — Неважно, нравишься ты ему или нет, — её голос немного дрожит, и это заставляет Кларк повернуться и посмотреть на его источник. — Ты ведь знаешь это, верно? Я люблю тебя, и это всё, что мне нужно. Она изучает её. Перед ней не та Лекса, что была вчера. Не уставшая, не раздражённая, не сердитая. Может быть, смирившаяся. Возможно, просящая прощения. Она не уверена. Тем не менее, она не может оттолкнуть воспоминания о дне накануне. Она не может оттолкнуть воспоминания об их первой совместной жизни. — Ты уверена? — она, словно по умолчанию, возвращается к борьбе с судьбой. Это единственный способ, который она знает. — Ты когда-нибудь перестанешь во мне сомневаться? — твёрдость Лексы смягчается. Её голос дрожит, ломается и становится на тон выше. — Думаю, я ничего не могу с этим поделать, Лекс, — отвечает она, поднимаясь с дивана и подходя к двери, к Лексе. — Вся эта затея с юридической школой, которую, я знаю, ты ненавидишь, только доказывает мне, что ты готова отказаться от собственного счастья, своей собственной жизни, ради своей семьи. — Моя карьера и моя личная жизнь — это не одно и то же. Он не может вмешиваться в мои отношения с тобой. В наши отношения. Кларк скользит руками по плечам Лексы, а затем поднимается к её щекам. — Тогда почему он может вмешиваться в твою карьеру? — Я делаю это ради него, — говорит она всё ещё дрожащим голосом, кладя ладони поверх рук Кларк. — Ради них. Знаешь, скольким они пожертвовали? Сколько они мне дали? Я должна. Я просто должна. Пожалуйста, Кларк. Я не хочу ссориться. Я люблю тебя, и я хочу быть с тобой. Пожалуйста. Она не может этого вынести и позволяет ситуации оттаять. Она знает, что могла бы продолжать, но она не может видеть Лексу такой. Одно дело ссориться с ней, когда Лекса показывает свои резкие черты. Черты её матери. Такой Кларк может противостоять и дать отпор, и, возможно, добиться прогресса в борьбе с судьбой. Другое дело – пробиваться через эту Лексу. Обеспокоенную, плачущую и застенчивую. Просящую и молящую Кларк о доверии. Разрывающуюся между своей девушкой и своей семьёй. Она знает, что могла бы сказать больше, но не делает этого. Так или иначе, она предпочла бы помириться. Кларк всегда находила это слащавым, но после таких разговоров Лекса любит называть это «занятием любовью». Она утыкается носом в шею Кларк и шепчет ей на ухо. Её руки находят путь под помятую оксфордскую рубашку для сна. Кларк не может сопротивляться. Она не хочет сопротивляться. После таких разговоров это именно то, что ей нужно. У Лексы есть свой способ оправиться после их ссор. Напряжённые широкие зелёные глаза не покидают глаз Кларк. Её руки нежные, пальцы аккуратно входят внутрь. Они начинают двигаться так мягко, что Кларк кажется, что она находится на полпути между сном и реальностью. Она полностью читает Кларк. Когда она делает вдох, Лекса тоже его делает. Когда она поднимает вверх бёдра, чтобы встретить руку, Лекса прижимает их плотнее, ближе к себе. Когда Кларк закрывает глаза и откидывает голову назад, Лекса тоже знает что делать. А на следующее утро, после таких разговоров, Кларк любит вытрахивать её. Совсем не слащаво, и, в отличие от Лексы, она никогда не использовала в качестве обозначения этому те слова. После ссор она всегда просыпается первой, пожалуй, потому что Лекса чаще остаётся эмоционально и физически истощенной. Она не позволяет Лексе уйти чистить зубы. Её обнажённое тело прижимает Лексу к матрасу, чтобы разбудить. Лекса не сопротивляется. Она никогда не сопротивлялась Кларк. Кларк предпочитает оправляться от ссор отметками укусов, грубыми движениями и стучащим о стену изголовьем. Нет никакого мягкого начала. Она проталкивается в Лексу, ещё влажную после ночи, пока сама скользит и стонет на её бедре. Когда Лекса начинает задыхаться, Кларк прижимается к ней сильнее, толкается глубже, тоже хватая ртом воздух. Когда Лекса переворачивает их и всасывает сосок, Кларк откидывается назад, хватает её руку и подносит к своему центру. Когда Кларк перекатывается через край, Лекса следует за ней. Они не делали этого в свои первые двадцать два. По крайней мере, она этого не помнит, а ей кажется, что она бы помнила. Она бы точно помнила. Существует больше доказательств того, что она находится посреди второй жизни, что ключевыми моментами управляет предназначение, но эти мысли всегда смягчаются напоминанием о том, что судьба уже близка. Это лето – вторая жизнь. Кларк проводит долгие часы в студии Индры и каждый вечер возвращается домой утомлённой, с пятнами краски на коже и волосах. Лекса, похоже, на самом деле рассчитывает на поступление в юридическую школу осенью. (Ей кажется, что это имеет какое-то отношение к Сенатору, выпускнику Колумбийского юридического университета.) Но конец лета и начало осени – напоминание о том, что судьба уже близка. Они в Нью-Йорке, как и в прошлый раз. Лекса поступила в юридическую школу, как и в прошлый раз. Она сомневается в её решениях, их судьбе, как и в прошлый раз. Однако со дня выпускного Кларк держит в голове одну вещь: её усилия не тщетны. Ей нужно менять, добиваться своего и быть движущей силой. Именно так они оказываются в роскошном ресторане в центре Манхэттена в вечер первого дня Лексы в юридической школе. Она хочет поддержать в Лексе эту взволнованность по поводу обучения там. Она хочет подарить ей несколько положительных ассоциаций. — Как ты смогла позволить нам это место? — Лекса смотрит на неё поверх меню. На ней надет новый костюм, который мама Кларк подарила ей в качестве выпускного подарка. Она прикусывает зубами губу, чтобы удержать свою собственную цветущую усмешку. — Я делала небольшие сбережения. — С чего? Ты не работала этим летом. — А чем, по-твоему, я занималась в студии? — они не особо это обсуждали, но Кларк думает, что восприятие Лексой её «работы» имеет полное отношение к тому, как сильно Кларк её любит. Она решает, что, по мнению Лексы, это не работа, раз она её любит. — Эм. — Все эти картины, как думаешь, что с ними происходит? — Ты их... и ты не сказала мне? — она откладывает меню на стол и смотрит на Кларк, широко раскрыв глаза и рот. — Да, одному из завсегдатаев Индры. Ничего особенного, но это начало. — Этого было достаточно, чтобы позволить нам это, — она оглядывается, и взгляд Кларк следует за её. Тёмная обшивка стен, свечи, цены в меню, начинающиеся с двадцати долларов и только поднимающиеся вверх. — И даже больше, детка. — Правда? — Я зарезервировала одну студию на следующие несколько месяцев. Недалеко от нас. — В самом деле? — Да, ты удивлена? — Нет, — Лекса протягивает руку через стол и накрывает её ладонь. — Я очень счастлива за тебя. Она на грани того, чтобы сказать это. Сказать что-то вроде: «Это то, что я хочу почувствовать за тебя. Я хочу почувствовать себя счастливой, потому что ты преуспеваешь в своей карьере, потому что ты нашла то, что любишь». Она хочет это сказать. Это идеальное время, чтобы доказать свою точку зрения. Но потом она вспоминает, почему зарезервировала столик в этом месте, почему копила деньги, почему упросила Лексу сходить на их первое свидание в большом городе. — Я тоже рада за тебя, детка. Первый день позади. Ты отлично со всем справишься, — она поднимает свой бокал красного вина. Лексе требуется мгновение, чтобы поднять свой. Она всё ещё осмысливает эту новую Кларк. И это действительно новая Кларк. Она не делала этого в свои первые двадцать два. — За нас. — За нас.