Рыжая Соня и все мы

Следующее утро началось с громовещателя. Вернее, началось-то оно вполне мирно и благолепно, но я – что в прошлом, что в настоящем – классическая сова. Наши уже привыкли, что Гарри Поттер по утрам демонстрирует максиму «Поднять – подняли, а разбудить – не разбудили» и просыпается только в разгар завтрака. Ну и проснулся. Сначала бабахнуло, а потом поднялся крик, что, мол, у мамы нервы, и неужели трудно пару строчек черкануть, что мама старалась, рожала, растила эту неблагодарную скотину, чтоб он провалился… Первокурсник-райвенкловец, на которого всё это обрушилось, сидел малиновый до ушей и явно не возражал провалиться. Суровая у него матушка… А ведь я тоже не написал Дурслям ни строчки. Стыдно, Варвара! Тётя с дядей к тебе как ко второму сыну относятся, а ты… Стыд и позор! После уроков я старательно извращался в эпистолярном жанре. Сто лет письма не писала, уже забыла, как это делается. Е-мэйл, да СМС, да по скайпу… Пальцы затекли перо держать, но кое-как навалял полторы страницы. Мол, здоров, кормят хорошо, хотя у тётечки вкуснее, занятия сложные, но интересные, профессора не вредные, пацаны классные, девчонки симпатичные… Ну и всё в таком духе. Извинился, что долго не писал. Попросил передать привет Дадли и тёте Мардж. Белоснежка улетела, а я попытался вспомнить, как выглядят Дурсли. И не смог. Вот хоть ты тресни! Причём сама память-то никуда не делась! Вот мы с Дадли помогаем дяде Вернону в гараже. Вот едем на пляж и пихаемся на заднем сиденье. Вот тётя Петуния промазывает джемом песочный корж, я мою посуду, а Дадли вытирает. За помощь нам полагаются обрезки от пирога – сам-то он предназначен для клуба цветоводов… Вот тётя Мардж со своим стареньким Злыднем, который не бульдог, как в каноне, а вовсе даже пекинес. У него забавная мордочка – два клыка торчат наружу, как бивни. И собственно, это последние его зубы. Я их всех помню – и не помню одновременно. Наверное, потому что я-Варвара ещё никого из них не видела. И не напридумывала себе ассоциаций. Белоснежка вернулась на следующее утро. Села рядом с тарелкой и церемонно протянула мне лапку. Я вскрыл конверт, прочитал несколько строк – и в глазах потемнело. Это же не канон! Так не должно быть! Кто-то потянул у меня из рук письмо. Я не видел, кто. Я вообще ничего не видел – как ослеп. Кажется, со мной пытались заговорить – я слышал голоса, но не понимал слов. Потом меня куда-то вели… В себя я пришёл от горячей и ароматной горечи с явным оттенком алкоголя. В руках обнаружилась кружка, вокруг меня – плед, а напротив – профессор Снейп. В горле запершило, я откашлялся. - Пей! – приказал декан, и я послушно глотнул. Вроде бы чай. Очень крепкий, с мятой, чабрецом, лимоном… И похоже, с коньяком. - Скажите мне, что я ошибся… - Мне очень жаль, Гарри… Я стиснул тёплую кружку. Всё должно быть не так. Я бы приехал на каникулы, и Дадли бы вернулся из своей спецшколы, и мы пошли бы в гости к Трейси Дэвис, у которой папа умеет лечить… - Я прочёл письмо. Твоя тётушка пишет, что похороны завтра… Я потряс головой. Пять слов, всё, что я успел осознать!.. «Гарри, дорогой мой! Дадли умер…» И всё. Просто всё. Был у меня брат, с которым мы пинались ногами под столом, играли в «Денди», ссорились, дрались, потом мирились, снова дрались… Я злился, когда Полкисс делал мне гадости, а Дад брал его сторону. Он злился, когда я творил что-то магией, а тётя за меня заступалась. Тётя Петуния вообще часто за меня заступалась и напоминала Дадли, что он старше. У нас почти полгода разницы… было. Профессор неловко погладил меня по голове. Пообещал, что завтра лично доставит домой, а в воскресенье вернёт в школу. Три дня, получается, я смогу побыть с дядей и тётей. Потом мне было приказано допить зелье и отправляться спать. Пацаны были уже в курсе, наверное, кто-то из них прочёл письмо, когда меня накрыло. Встретили на пороге, дотащили до койки и помогли в неё забраться. Меня от зелья вело во все стороны, я практически на ходу засыпал. Проснулся я сам, в шесть утра. Первым делом схватил конверт, лежавший на тумбочке. Нет, не приснилось. Дадли умер. Мой брат умер… Хотелось выть и убить кого-нибудь. Я сделал над собой усилие и прочёл проклятое письмо до конца. А потом ещё раз и ещё – пока до меня не дошёл весь смысл. Дадли умер в школе. В этой самой чёртовой школе для сердечников, где врачей больше, чем пациентов. И никто из них, никакая новейшая аппаратура… Я всё-таки завыл, только почти беззвучно. Тётю с дядей предупреждали, что Дадли до совершеннолетия не доживёт. Нам они ничего не говорили – чтобы у нас с Дадом было нормальное детство, пусть с поправками на лекарства и кой-какие ограничения… Это всё в письме было. И что сначала они надеялись, но в конце прошлого года пошли серьёзные ухудшения… Они всё это время копили на проклятую школу, которая ни черта не сработала. Дадли умер. Умер на шестой день. Просто не проснулся утром. Потом мы шли с профессором Снейпом до антиаппарационного барьера, и я держался за его палец, как с папой в прошлой жизни. Голова была пустая и звонкая, как колокол. Глаза жгло, и в горле ком, но слёз не было. Не было, пока я не увидел тётку. Мою драгоценную, ненаглядную тётечку Мирочку! Слёзы хлынули ручьём. Тётя Мира была в тёплом спортивном костюме, в иссиня-чёрных волосах блестели серебряные нити. Всё, как дома, только обняла она меня как-то неловко, словно ей непривычно… - Гарри… - Тётечка!.. – я уткнулся лицом ей в плечо. Тётя Мира некоторое время терпела мой слезоразлив, потом отодвинула от себя, достала большой клетчатый платок и тщательно вытерла мне физиономию. - И высморкайся, - приказала она и повернулась к Снейпу. – Вы сопровождающий? - Я декан Поттера. Северус Снейп. - Очень приятно, - вздохнула тётка. – А я Марджори Дурсль, сестра Вернона… В голове у меня перещёлкнуло. Ну конечно, это тётя Мардж, а она меня не очень-то любит. В принципе, имеет право: я ей никто. Хотя в этой жизни собачьих галет она мне не дарила и грязью моих покойных родителей не обливала. - Садитесь в машину, - пригласила тётка… то есть, тётя Мардж. Профессор отказался. Проинформировал, что заберёт меня в воскресенье, адрес он знает, всего доброго, до свидания. - На переднее сиденье, - приказала тётя Мардж. На заднем спал Злыдень. В гнёздышке из пледа – только ухо торчало и задняя лапа. Лапа подёргивалась – что-то динамичное снилось старому пёсику… Тётя Мардж помогла мне пристегнуться и неловко погладила по голове. Я немедленно захлюпал носом. Она вздохнула, пошарила в бардачке и вручила мне чупа-чупс. Со вкусом мороженого. Дадли такие любил… Так мы и ехали. Я лизал конфету и давился плачем. Тётка периодически странно на меня поглядывала. Когда мы подъехали к дому, леденец уменьшился примерно наполовину. Я тщательно завернул его в бумажку и сунул в карман. Сейчас такие не продают… То есть, в моё время такие уже не продавали. Одни фруктовые остались. Высадка из машины прошла мимо моего сознания, как до этого аппарация с профессором Снейпом. Очнулся я уже в объятиях тёти Петунии. Мы с ней были насквозь мокрые от слёз, и дядя Вернон принёс нам по стопке валокордина. Не помогло. Мы выпили и снова заплакали. Дядя Вернон вздохнул и пошёл на крайние меры. - Петти, у тебя в духовке что-то горит. Тётя Петуния поспешно вскочила и умчалась на кухню. А дядя Вернон взял меня на руки, как маленького, и понёс в нашу с Дадли комнату. Точнее, комнат у нас было две. Одна побольше, с окнами на юг – там мы играли и делали уроки. Вторая, маленькая и не такая светлая – спальня. Дядя Вернон аккуратно сгрузил меня на расправленную тахту. Укутал пледом, погладил по спине. - Спи, сынок. Только ты у нас и остался… Он вышел, ссутулившись. Я ещё какое-то время ронял слёзы в подушку, но потом всё-таки заснул.