Свет в замочной скважине

***

      К деревне Риверфелл подъехали засветло; низкое солнце не успело скатиться за горизонт и висело в небе рыжим шаром, окрашивая облака в золотисто-алые цвета. До наступления темноты оставалось порядочно времени, но двигаться дальше решили уже на рассвете. Впереди на два дня пути крупных поселений не было — только лардиановые шахты лепились по скалам. Принц распорядился становиться на ночлег. Пресвитор на удивление одобрил, тоже посчитав, что пара выгаданных часов не стоят ночевки в горах под открытым небом. На постоялом дворе нашлись комнаты для королевских особ и отца Аттиаса. Храмовники ушли в трактир: позвенеть золотыми соколами, опрокинуть чарку другую, да разведать обстановку. Солдаты герцога Боргена расположились кто на улице под навесом у лошадиных кормушек, кто в сарае, кто сенях на лавках.       Не желая лишний раз мозолить глаза, Рисхель, от беды подальше, ушел ночевать на конюшню. Тюки соломы, сваленные в углу, превосходно заменили ему походную кровать. Лохматые низенькие лошадки жарко дышали, хрустели сеном, мотали лобастыми головами. От них веяло сонливым спокойствием. Запоздалое сожаление настигло Рисхеля; он подумал, стоило бы урвать перед сном хоть ломоть хлеба со стола, но не двинулся с места: усталость пересилила голод. Стоило теплу забраться под куртку, как веки сами собой потяжелели, сознание покачнулось и начало медленно уплывать, уступая место бездонному омуту снов. Скрипнули дверные петли. Лошади прянули ушами, беспокойно заходили в стойлах, тревожно пофыркивая. Не обращая на них внимания, неслышно ступая в сапогах мягкой кожи, вошедший направился прямиком к спящему и легко тряхнул его за плечо.                    Недовольно брыкнув ногой, Рисхель зевнул, не прикрываясь, во всю глотку, разлепил глаза и, хриплым спросонья голосом, осведомился: — Что-то случилось, ваше высочество? Викхед хмыкнул и кивнул в сторону выхода: — Пройдемся?       Темнело в предгорьях быстро. Холодало, стоило солнцу спрятаться, тоже. Зима отступила от Хогрии, уползла в горы и осела на вершинах белыми шапками, но здесь, у подножия скал, ее дыхание все еще чувствовалось по ночам.       Потрепанная, не раз латанная храмовничья куртка плохо держала удар ночных заморозков, и глядя на принца, шагавшего рядом в добротном дорожном комзоле, подбитом коротким сером мехом, Рисхелю оставалось только с досадой морщиться и глубже прятать руки в рукава.       Викхед же шагал молча, опустив голову, с задумчивым выражением на лице, попутно сшибая носком сапогом нежные побеги легкоцвета, вылезшего по обочине после первых оттепелей. И только отойдя на порядочное расстояние, где можно было говорить, не опасаясь чужих ушей, остановился, обернулся резко и без предисловий, словно в продолжение недавней беседы, неожиданно спросил, ткнув в бледную полосу шрама на лице своего спутника: — Тоже кого-то спасал?       Рисхель почувствовал себя девицей на сеновале, которой не в меру робкий любовник начинает витиевато рассказывать про звезды, вместо того, чтоб перейти прямиком к делу. — Неудачно упал с лошади, ваше высочество. Если это все, может, дозволите вернуться?       Порыв ночного ветра холодной ладонью мягко шлепнул по лицу, заставив Рисхеля в очередной раз поежиться.       Принц в свою очередь понимающе кивнул, бросил настороженный взгляд по сторонам. — На самом деле, благодарить тебя хотел. Тогда на площади, мы без тебя не справились бы. Не подоспей ты вовремя, дракон бы всех убил. Никто из моих людей треклятого пятна на шкуре не видел. — Разве за бой плечом к плечу благодарят?       Отец учил Рисхеля: только женщина благодарит защитника. А мужчине слабому и не могущему одолеть врага, дорога одна — в чертоги предков. Ну, или там уж как седой сторукий Нхамьер, пишущий судьбы живых, решит. И даже если начертал он кому-то рядом вмешаться, сказать спасибо за спасение — позор, равносильно признанию, будто страшился своей участи, страшился смерти.       Но ведь не скажешь принцу Хогрии, что он смешон: Рисхель дернул плечом, словно речь шла о пустяке. — Заслуга моя мала — боги привели на этот путь, я в их руках лишь послушное орудие. — Тогда пусть твоими ушами слушают мою халлу* им за то, что сберегли свое орудие острым, — невозмутимо ответил Викхед, — значит, нужен я богам для иного дела. И хоть найти смерть в бою — честь для война, я рад, что смогу послужить их замыслам. — Ответил и, не удержавшись, тихо рассмеялся немому удивлению на лице нордлинга. — А ты, небось, посчитал меня таким же, как прочие земельные** — не знающим обычаев Зимних Скал***? Осудил за глаза, а сам и не догадываешься: моя мать была родом с Островов, и имя мне она дала, и про заветы предков рассказала. Правда, от отца я тоже кое-что усвоил. — Озорные смешинки в глазах Викхеда потускнели, — Например, что лучший долг — тот, что оплачен сполна.       Рисхель удивлённо воззрился на принца, плохо понимая, к чему тот клонит. — Солнце село, — тихо сказал Викхед. — У тебя самый быстрый конь в отряде. Я сам распорядился дать тебе лучшего из конюшен герцога Боргена. Уезжай этой ночью. Мои люди не станут тебя задерживать и не пойдут следом. Клянусь. А пока церковник спустит с поводка своих гончих сук — ты будешь уже далеко.       Принц улыбнулся, словно представил вытянувшееся от разочарования лицо пресвитора, когда тот поутру поймет, что арестант скрылся. — В Локерделле не ждет тебя ничего хорошего. Уезжай. Церковники чаще ходят по следу золота, чем по запаху крови. Из них плохие следопыты. Я помогу замести следы.       Горькая улыбка невольно выползла Рисхелю на лицо, и он поспешно отвернулся, чтобы не выдать истинных чувств. — Вы слишком легко бросаетесь клятвами, ваше высочество. Разве чуть раньше вы не обещали господину пресвитору позаботиться о том, чтобы я никуда не делся? Могу поспорить, отец Аттиас позволил мне ехать со всеми верхом, а не на телеге в кандалах, только благодаря вашему обещанию, что доблестный барон Эр’Ласант не спустит с меня глаз. Потому-то он целый день и увивался рядом, как пришитый, не правда ли? Так что ж — если ваша собственная честь для вас ничто, неужели вы возьмете у преданного слуги самое ценное, что он получил от предков?       Щека Викхеда дернулась, будто он хотел что-то сказать, но передумал в последний момент. И Рисхель понял — удар попал в цель: то же чутье, что годами помогало ему выбираться невредимым из передряг, настойчиво шепнула — «давай». Днем, при свидетелях, решиться на подобное было бы невозможно. А сейчас сгущающаяся мгла, плавающая над землей, как осадок в браге, прятала лица, ровняя того, на ком корона, с оборванцем в старой куртке. И, осмелев, Рисхель панибратски хлопнул принца по плечу, чувствуя, как сердце тревожно зашлось, словно моровую горгулью по морде погладил; скрывая волнение, съязвил, подмешав в голос беспечного веселья: — Неужели, вы хотите меня трусом выставить? Скажут — сбежал ночью, испугавшись церковника пуще дракона. — И кивнул за спину, не оставляя Викхеду возможности возразить, — надо возвращаться, а то хватятся.       Морщины на лбу Викхеда разгладились. — Значит, отложим до другого раза, — серьезно, без улыбки сказал он, — но будь уверен, в памяти вырежу накрепко. Пойдем хоть выпьем, чтоб уйти быстрее в чертоги туманного Эйха, а, Рис?       Рисхель кивнул; сейчас он, не раздумывая, согласился бы на что угодно, лишь бы не оборвать ненароком первую тонкую ниточку доверия, протянувшуюся между ним и принцем, в очередной раз подивившись про себя, какую власть над людьми имеют такие пустые слова, как долг и честь.       Скальный народ* считал позором умереть спиной к врагу, даже если ты один против тысячи. Эльфы, наоборот, пели сладко и лживо, что нет чести в драке без шансов на победу. Люди и подавно придумывали, каждый под себя, сказки, кто на что горазд. И сейчас, правильно угадав сомнения, мучившие высокородного гордеца, и укрывшись его идеалами как щитом, чтобы подобраться ближе к цели, Рисхель порадовался своей удаче.       В трактире было на удивление малолюдно: несколько мужиков сидели у окна, еще пара в дальнем углу; хозяин бросил на новых гостей пытливый взгляд, но распознать кто перед ним по темному камзолу Викхеда безо всяких гербов и знаков отличия не смог. Королевские стяги же и прочие церемониальные знаки остались вместе с разбитой каретой в Элгарде, отданные на откуп быстрому продвижению отряда.       Викхед, казалось, интереса к себе не заметил. Успокаивающе махнул рукой, прежде чем храмовники успели вытянуться по струнке, упал на грубо сколоченную скамью и жестом предложил Рисхелю сесть рядом. — Что слышно, капитан?       Хмурый рыцарь с висками, убеленными сединой, и вензелем командира храмовой дюжины, вышитым на алом сюрко**, пожевал губы, собираясь с мыслями. — Плохие новости.       Судя по горьковато-кислому запаху, в глиняных кувшинах на столе плескалась старая выдержанная медовуха, но Рисхель не заметил в глазах храмовников и намека на опьянение: то ли слуги матери Люстис не пили, то ли пить умели. — Местных поспрашивали. Говорят, дорога ровная, про обвалы не слышно. Только ехать все равно опасно. По пещерам видели гниловых. Из дальнего шахтерского поселка неделю уже ни слуху, ни духу.       Викхед прикинул, сколько времени уйдет на то, чтоб объехать Белые горы, и тихо выругался. — Так уж и гниловых?       Привлекать к себе лишнее внимание было неразумно. В другой ситуации Рисхель предпочел бы промолчать, но сейчас не складывалось, как ни крути. — Гниловые — не скальные кошки, по пещерам прятаться. Да и Тлен не здесь, а по югу прошелся… А после уже сколько лет минуло. Что им тут делать-то? Скорее виверна от зимней спячки проснулась, да и разнесла пару обозов, а у страха глаза велики.       Храмовники недовольно заворчали, разгневанные дерзостью какого-то проходимца, посмевшего поставить под сомнения слова командира. Капитан тоже покачал головой, но суровое, будто вырезанное из камня лицo осталось непроницаемым. — А если не врут? Ты не застал тех времен, нордлинг. И я не застал. А вот отец мой рассказывал, что ему по молодости довелось видеть. Гниловые — страшные твари, порождение дыхания Тлена. Они — сама смерть. И даже кровь их — яд. Когда эта зараза проникла в Хогрию, мы опомниться не успели, как гниловые набрали силу и пошли волной, пожирая все живое. Чтобы их остановить, целое войско полегло на поле брани. Отец служил мальчишкой-оруженосцем при его святейшестве епископе. И он был там, в тот день, и на всю жизнь запомнил, как трое рыцарей не могли одолеть одну моровую горгулью, такая сила была в той твари… Говорят, Тлен и сейчас здесь. Только в землю ушел. Затаился. Если в недрах гор есть существа зараженные им, то они очень опасны. Церковь пришлет сюда своих людей. Но мы — рисковать не можем. — Если только другая дорога не обернется большим риском, — раздраженно отрезал Рисхель. — Я видел двадцать три весны, а ты, небось, по-больше пятидесяти. Так почему не видишь очевидного: кто-то замыслил недоброе. Кто-то пожелал убить вас и натравил дракона на площади. Кто-то не хочет, чтобы мы добрались до столицы. И чем устраивать обвалы и чинить препятствия, куда проще распустить слухи и сочинить небылицу о страшной угрозе в горах, чтобы мы свернули на длинный путь. И тогда, кем бы ни был таинственный враг, у него будет в два раза больше времени перехватить нас по дороге. Как знать — может на объездном пути нас уже ждет засада.       Чувствуя, как накаляется обстановка, Викхед открыл было рот, поставить в споре точку, но сделать ничего не успел, потому что в тот же миг, спокойный женский голос сказал у него из-за спины: — Мы поедем короткой дорогой.       Первое, что бросилось Рисхелю в глаза, когда он резко обернулся, было бледное, неестественно застывшее, будто фарфоровое, лицо принцессы обрамленное ярко-рыжими волосами, сбегавшими волной по плечам на грудь. А вторым был замерший чуть поодаль, отставший на два шага от ее высочества, отец Аттиас.       Викхед поспешно выбрался из-за стола и шагнул навстречу невесте, протягивая ей руку. Рыцари вскочили со своих мест, смущенные не меньше патрона. — Риола, что вы здесь делаете?       Рисхель, не сдержавшись, ухмыльнулся в кулак тому, как чудесно удивление и раздражение переплелись в голосе принца. Да и не мудрено — невесте пристало сидеть за пяльцами, да вышивать узор на подвенечном платье, а не вмешиваться в разговоры мужчин. — Вас не было долгое время, мой господин. Я беспокоилась. — И снова, как тогда на площади, перед герцогом Боргеном, принцесса глаз не опустила и голос ее не дрогнул. — Отец Аттиас любезно согласился помочь мне разыскать вас. Надеюсь, общество пресвитора церкви Люстис не позволит вам усомниться в моей добродетели, несмотря на то что я позволила себе выйти на улицу в позднее время, а не осталась сидеть запертой в своей комнате до утра, словно мышь в мышеловке, как подобает женщине из благородного Дома в вашей стране.       Едва прикрытая почтением горькая насмешка просочилась в слова флоудской принцессы, но тон ее голоса остался ровным и почтительным. — Прошу нижайше простить мое вмешательство. — Риола спокойно обвела взглядом храмовников и остановила взор на Викхеде. — Я только хотела сказать, что если вы пребывали в сомнениях, из-за меня, то нет нужды беспокоиться. Я понимаю, что вы, как добрый господин, не можете остаться в стороне и должны лично убедиться, есть ли в столь ужасных подозрениях, как возвращение Тлена, зерно правды. Могу вас заверить, я вовсе не беспомощна и не буду вам помехой. Пожалуйста, исполняйте свой долг и не беспокойтесь обо мне.       Храмовники выжидающе посмотрели на принца, ожидая распоряжения. Пресвитор отвернулся, но на его губах блуждала ехидная усмешка человека, которому приятно лицезреть, как его недруг попал в затруднительное положение.       Викхед покраснел от досады, начиная осознавать, в какую ловушку его загнали. Чувствуя, взоры обращенные на него, и не имея возможности рассердиться, принц сделал единственное, что оставалось — делано рассмеялся, скрывая недовольство. — Вы правы, как всегда, Риола. Кто бы мог подумать — два урока за один день подарила мне судьба… Позвольте проводить вас. Отец Аттиас, позаботьтесь о… — Викхед кивнул на Рисхеля, так и не подобрав золотой середины между пленником и гостем. — А после зайдите ко мне, обсудить дорогу. Жду вас.       Принцесса покорно позволила себя увести. Храмовники с облегчением плюхнулись на свои места, довольные, что про них благополучно забыли. — Ты, идешь со мной, — пресвитор опустил руку Рисхелю на плечо. — И только попробуй сопротивляться.       Пробовать Рисхель не рискнул — цепанул со стола кусок хлеба и, гордо задрав подбородок, как минуту назад до него это сделала принцесса, направился к выходу. За столом, в окружении разозленных храмовников и без защитника, становилось неуютно.       Пресвитор тоже задерживаться не стал, даже не польстившись на дармовую выпивку, которой на столе еще было в избытке. Сразу же вышел следом и пошел рядом, близоруко щурясь в ночную темноту, затопившую долину. — Погоняет нас еще эта девчонка. Ей палец в рот не клади.       Рисхель устало вздохнул, постепенно свыкаясь с мыслью, что сбросить со счетов чересчур бойкую флоудку не выйдет. — Считает себя всех умней? — Считает, что если ты король, пусть и будущий, то обязан в первую очередь думать о подданных, — фыркнул пресвитор. — Иначе и десяток лошадей ее сюда не затащили бы. Когда о браке узнала, говорят, брыкалась до последнего. Но стоило ей услышать, что союз должен окончательно положить конец распрям между Хогрией и Империей, сразу согласилась. Потому как долг королевской крови — думать о народе. А тут на тебе — слухи о страшной угрозе откуда ни возьмись — как же может принц и мимо проехать?.. — Дура, — заключил Рисхель. Помолчал, вспомнил большие глаза цвета темной воды лесного озера и добавил: — Но красивая. Запрешь меня в каком-нибудь чулане для метел, я тебе горло ночью перережу. — На конюшне запру, так и быть, — с деланным великодушием отозвался отец Аттиас. — Как Мать завещала: зерна от плевел, а скот к скоту…       С иссиня-черного полотна неба сверху вниз на людей смотрела брильянтовая россыпь звезд. Задрав голову, Рисхель привычно отыскал на небосклоне несколько крупных ярких точек, выстроившихся в линию. На Флединских островах их называли стрелой Хронира, и каждый нордлинг знал, где бы он не находился, куда бы не забросила его судьба, «острие» стрелы укажет путь домой. — Вы знали про дракона, отец Аттиас? — Нет, — пресвитор посерьезнел лицом. — Можешь не верить, не знал. И не знаю, кто за этим стоит. — А записка?       Последняя надежда прояснить хоть что-то в творившейся кутерьме, ускользала буквально сквозь пальцы. И Рисхель, возлагавший ранее большие надежды на разговор с глазу на глаз, неожиданно понял, что отчаянно цепляется за какие-то куски давно рухнувшего, еще в Элгарде, плана. — Оракул не сказал больше ничего определенного. Никто не знает, что будет дальше. А теперь, когда вмешались новые силы — и подавно. Ты правда думаешь, слухи о гниловых — только слухи?       Рисхель пожал плечами, показывая, что пустые домыслы бессмысленны: — Все мы в руках судьбы, отец Аттиас, в руках судьбы… Не забывайте об этом. Откуда ж мне знать. Хотя все лучше чем довериться мне. Вы ведь так считаете?       Церковник ядовито осклабился: — Все лучше, чем довериться тому, кому Оракул предрек привести мир к самому краю.       Достойный ответ пришел Рисхелю в голову уже после, когда он пытался уснуть, вытянувшись на все тех же тюках сена. Стоило возразить, что этих «приключений» он не просил и не хотел. И чем попрекать его, церковник мог бы поблагодарить небо, что Рисхель вообще согласился помочь.       А ночью, то ли по вине чересчур разговорчивого капитана, то ли отголоском неуспокоенной тревоги в сердце, во сне опять воскрес тот день и тот снег — черный с бордовым отливом от пролитой крови. И враги, которым не было конца, так что под конец боя рука от усталости уже не держала меч…       И вот уже битва покатилась дальше, под склон холма, оставив за собой море поверженных тел. Где-то сбоку бродили «падальщики», добивая раненных тварей на земле. Храмовник, стоявший рядом, распустил ремни шлема, стащил его с головы, улыбнулся — торжествующе и устало. Накануне, в ночь перед боем он шептал Рисхелю на ухо голосом, хриплым от возбуждения и тревоги, что все будет хорошо, и что они оба непременно выживут. Гладил лицо, невесомо касался губами лба, просил только держаться рядом в гуще сражения, мало ли что…       Снилось Рисхелю, как брел он навстречу рыцарю, перешагивая через мертвые туши, желая после пережитого кошмара хоть на минуту ощутить близость родной души, прежде чем снова броситься в битву вслед за остальными. И когда его крепко стиснули в объятиях, почудилось — только почудилось, что все и впрямь будет хорошо.       А гниловому нагу — чудовищному порождению Тлена — только того и надо было. Даром что проткнули несчетное количество раз и к земле копьями пригвоздили — вскинулся, раздирая свою же плоть, и на последнем издыхании в слепой жажде крови хлестнул шипастым хвостом, целя в людей, что так беспечно замерли рядом…       И он, Рисхель, стоя спиной, этого не увидел. Не почувствовал даже, как смерть в затылок дыхнула. А храмовник сразу понял, что толстый, как бревно, хвост, усеянный длинными иглами, так или иначе зацепит. Как понял и то, что не осталось времени указывать на опасность, пригибаться или уворачиваться. И сделал единственное возможное — не размыкая объятий крутанулся на месте, подставляя себя под удар.       И не спасли ни храмовничья куртка, ни вороненая кольчуга, ни благословение, что накануне простирал над войском дрожащими руками епископ. Четыре шипа, черных, от ядовитой крови бестии, пронзили рыцаря, и еще один, уже на излете, хлестнул Рисхеля по лицу…       Фантомный отголосок обжигающей, ослепляющей боли крюком выдернул из сна, заставил, скорчившись, хватать ртом воздух, пока не потускнел навеянный ночным кошмаром пережитой ужас, пока сердце не перестало бешено стучать, и постепенно лукавый бог беспамятства снова увлек измученную душу в свои чертоги. А на утро Рисхель уже не смог вспомнить, что ему снилось.