Сильные женщины не плачут. Книга первая

Зима вступила в свои права. Стамбул накрыл циклон и все спасательные службы настойчиво советовали оставаться дома и переждать непогоду. Зейнеп, оторвавшись от экрана ноутбука, прошла на кухню и заварила себе чашку любимого какао. Баюкая в руках тёплую кружку, она встала у окна и стала наблюдать за хороводом пушистых снежинок, танцующих на улице причудливый танец под аккомпанемент ветра. Занятия в детском саду сегодня отменили, и у девушки появилось свободное время для работы над дипломом. И над самокопанием. Дабы свести последнее к минимуму, Зейнеп позвала сегодня к себе домой Сему, чтобы позаниматься вместе. Прошедшие с той ночи два месяца были адом. Зейно явно не рассчитала свои силы, вступив в эту игру. «Лучше бы я тогда позволила ему унизить меня, выплеснуть свой яд сполна, чем сделала и сказала то, что было сделано и сказано». Обрывки воспоминаний снова ворвались в сознание, превращая сладость ароматного напитка в руках девушки в горечь. — Спасибо за секс, Эмир… Урок закончился, фильм тоже — так что прощай. Похоже, она была первой женщиной, если не первым живым существом вообще, кто осмелился так открыто и смело выступить против Его Высочества Эмира Козджуоглу. И позже она ощутила на себе силу его ярости сполна. Два месяца назад Зейнеп вернулась в отчий дом и твёрдо решила унести тайну прошедшей ночи с собой в могилу. Сидя в своей тесной комнатушке и сжимая до боли в пальцах кованую спинку кровати, она чувствовала, как слёзы омывают её раненную душу, принося облегчение. Что случилось — того не вернёшь. И не исправишь. Но она никому не расскажет о случившемся. Этот секрет касается только её. Как же она ошибалась! Месть Эмира Козджуоглу была молниеносной и страшной. С утра Зейнеп ушла на учёбу, собираясь поговорить после лекции с деканом насчёт перевода с педагогического на факультет искусств, но уже на середине первой пары настойчивая трель мобильного заставила её извиниться перед профессором и выйти в коридор. Звонил брат Кемаль. Он был на взводе. — Зейнеп, ты немедленно выйдешь из университета! И объяснишь мне и родителям одну интересную вещь. Я жду тебя внизу, возле ворот. — Брат, но я сейчас на лекции… — Ты сейчас же выходишь, я сказал! — нетерпеливо перебил Кемаль, оглушая её громкостью своего голоса, и бросил трубку. Зейно закатила глаза. Да кто и когда в семье Сойдере слушал «маленькую, глупую Зейнеп»?! Делать было нечего, пришлось уходить с пар. Чтобы вскоре столкнуться с ещё одним предательством в её жизни. Перед воротами стояла чёрная Ауди брата, а сам он являл собой разгневанную праведность. — Что случилось, брат? Давай поговорим быстро, и я вернусь в институт, у меня сегодня назначена встреча с деканом. — Ты никуда не вернёшься, — Кемаль еле сдерживал свою ярость. — Мы сейчас поедем домой и там ты объяснишь ту посылку, что пришла с утра на работу мне и в парикмахерскую нашего отца! — П-п-посылку? — странное предчувствие беды, уже знакомое Зейно, вновь захлестнуло девушку. Руки вспотели, голос стал заикаться, пульс ускорился. — Посылку, Зейнеп, посылку! Ту самую, от которой у отца сегодня случился новый сердечный приступ! — Что с папой? — испуганно спросила Зейнеп. — Не прикидывайся, что тебя это волнует! — злобно ответил Кемаль, агрессивно крутя руль и обгоняя другие автомобили в потоке. — Что ты такое говоришь, брат? — девушка в шоке уставилась на него. — Я больше не верю ни единому твоему слову! А ведь я предупреждал тебя тогда, после твоего свидания с Озаном Сезин, не лгать мне больше, Зейнеп! И ты поклялась мне не лгать. Но все твои клятвы — пустой звук! Я не верю, мне всё и так ясно из увиденного, но родители не верят собственным глазам! Они хотят услышать твои объяснения, и ты сейчас расскажешь им всю правду, или будь ты проклята! Кемаль выплёвывал каждое слово со злостью, еле сдерживаясь, чтобы не перейти к физической расправе. Зейнеп вжалась в дальний угол сиденья, беззвучно плача и молясь, чтобы эта посылка никак не была связана с прошлой ночью. Наивная, наивная Зезе. Кемаль буквально втащил её за шкирку в дом, где уже собрался целый семейный совет: мать, отец и брат Тарык. Последний выглядел совершенно обескураженно, крутя в руках клочок помятой бумажки и маленький серебристый mp3-плеер. Отец сидел на диване, бледный и осунувшийся, опустив голову и неотрывно глядя на какую-то фотографию в рамке, которую держал в руках, не замечая хлопотавшую около него жену. Когда Зейнеп и Кемаль ввалились в гостиную, все замерли. Хусейн медленно поднял взгляд на дочь. Зейно вздрогнула от ненависти, что плескалась в глазах родного отца. — Наша красавица дочка. Наша маленькая Зейнеп, — бесцветным тоном начал отец. — Подойди-ка и посмотри какую посылку я получил сегодня утром, — с этими словами он медленно развернул фотографию лицевой стороной к дочери. На снимке Зейнеп и Эмир Козджуоглу целовались на яхте. Девушка коротко вскрикнула и в ужасе прижала руки ко рту. Как? Этого не может быть… — Отпусти уже себя, малышка. Потому что я давно отпустил, — дьявольский шёпот змия-искусителя прошил память. — А я получил это, — Кемаль грубо вырвал из рук Тарыка бумажку и плеер. — Здесь такая записка: «Доброе утро, Кемаль-бей. Это вторая часть головоломки. Первую Вы найдёте в руках Вашего отца, а третью — в устах Вашей маленькой сестрички-деревенщины. Нажмите play и наслаждайтесь этой сладкой «музыкой». Надеюсь, что когда вся картина станет Вам ясна, Ваше утро уже не будет таким добрым, а Ваша семейная самоуверенность — такой безграничной. Эмир Козджуоглу», — с издёвкой выделяя каждое слово, прочитал Кемаль. — Ну что, сестрёнка, хочешь послушать что там? Зейнеп от шока не могла говорить и вообще адекватно соображать, не находя каких-либо слов в ответ. Тарык, видя её состояние, попытался помешать брату. — Притормози, Кемаль. Мы все уже слышали что там. Нет нужды повторять это. Дай нам всем прийти в себя. — Замолчи, Тарык! — закричал отец и его голос сорвался. — Я не позволю тебе нападать на Кемаля и покрывать выходки сестры! Ты виноват не меньше неё! Это ты обещал нам и брату, что будешь следить за ней! Что она будет под твоим крылом! И вот что случилось! Тарык побледнел от жестоких слов отца и шокированно замолчал. — Давайте тогда дадим послушать эту запись и нашей Зейнеп, раз уж мы все уже в курсе, — ядовито отозвался Кемаль. — Мы ведь одна семья, мы все должны быть равны. По всей видимости, Эмир установил несколько микрофонов в номере отеля прошлой ночью. На записи был их разговор перед сексом и начало прелюдии. Всем слушателям в гостиной дома Сойдере становилось совершенно ясно, что Эмир предлагал Зейнеп уйти, но та осталась по собственному желанию. Было прекрасно слышно, как Зейнеп говорит, что Эмир — женатый мужчина, вспоминает брата Кемаля, а потом признаётся Эмиру в том, что он — единственный человек в её жизни, кто ни к чему её не принуждает. Дальнейшие события были подобны взрыву плотины в замедленной съёмке. Хусейн вдруг порывисто поднялся с дивана и отвесил дочери тяжёлую пощечину. А затем ещё одну. Девушка, закрыв лицо руками, согнулась, закричав от боли и закрываясь от ударов. Затем она почувствовала, как отец схватил её за волосы и потащил, расталкивая остальных членов семьи, к входной двери. Распахнув её, Хусейн с силой швырнул дочь прямо на улицу, на холодные каменные плиты двора, а следом полетели брошенные им сапоги, рюкзак Зейнеп и жестокие слова: — Будь ты проклята, потаскуха! У меня больше нет дочери! И не смей больше никогда являться сюда. Отныне двери этого дома навсегда закрыты для тебя. Убирайся немедленно! А вам, — обратился Хусейн к сыновьям и жене, — я запрещаю впредь помогать и даже разговаривать с этой падшей, иначе окажетесь также за порогом! — и дверь отчего дома навсегда захлопнулась для Зейнеп. Пару дней она пожила у Семы, уходя от настойчивых расспросов подруги и приходя в себя. Несколько раз приходили мысли о суициде, но беря в руки бритву или верёвку, Зейнеп пугалась собственных действий, бросала свои жуткие приготовления и вновь плакала. Семья Сойдере скрыла от соседей истинную причину ухода дочери из дома. Хусейн просто объявил всем, что Зейнеп собрала вещи и ушла, не сказав никому ни слова, а Фейхиме от вопросов общественности уходила, стыдливо опуская глаза и закрывшись в себе. Кемаль уже давно жил в отдельном доме, а Тарык вскоре также ушёл из родительского дома жить к своей девушке Бану Акмерич, повздорив с родителями. Не прошло и недели, как про Зейнеп как будто все забыли. Будто её и не было в этом мире. На место депрессии пришла злость. Лицемерия у семейства Сойдере было не занимать, а мнение окружающих всегда было важнее чувств их собственных детей. И Зейно вспомнила клятву, данную себе после той ночи. Не сдаваться. Выстоять. Начать новую жизнь. И она начала действовать. Попросив декана факультета о помощи и объяснив частично ситуацию, не вдаваясь в подробности возникших у неё проблем, касающихся фамилии Козджуоглу, Зейнеп получила работу стажёра-воспитателя в детском саду на полставки и возможность пожить некоторое время в общежитии института бесплатно. Чтобы иметь дополнительные средства к существованию, Зейно также устроилась в закусочную рядом со своим вузом: в будние дни по вечерам мыла там посуду, а в выходные работала официанткой. Такая бешеная загрузка давала свои преимущества: Зейнеп некогда стало копаться в себе и жалеть себя. Пожилой хозяин закусочной принял её душевно и, жалея студентку, разрывающуюся между двумя работами и учёбой, разрешил ей забирать себе все чаевые за смены официантки и обеспечил девушку бесплатными обедами за счёт заведения, наравне с остальным штатом постоянных работников. Работа с детьми ей тоже понравилась, и Зейнеп с грустной улыбкой думала о том, что теперь, скорее всего, не променяла бы своих маленьких воспитанников на глянцевые обложки журналов. Спустя месяц после ухода от родительского дома Зейно удалось накопить необходимую сумму и снять маленькую однокомнатную квартирку рядом с институтом. Хотя декан разрешил девушке проживать в общежитии до получения диплома оставшиеся полгода, Зейнеп, приходя без задних ног после учёбы днём и двух работ вечером в будни и в выходные, хотела только одного — тишины и покоя, чтобы спокойно уснуть, едва коснувшись головой подушки. В студенческом общежитии же, увы, покой может только сниться, и то если удастся заснуть в берушах. К тому же желание психологически отделиться от остального мира, имея пусть и скромное, но собственное жильё, не покидало девушку. Поэтому, въехав на тесноватую, но отдельную жилплощадь, Зейнеп была очень рада. Первый шаг к новой жизни был сделан. Сема, как и остальные друзья Зейно с потока, были в тихом шоке от действий подруги и от произошедших с ней метаформоз. Зейнеп выросла. Больше не было наивной глупой хохотушки-мечтательницы. Она стала серьёзной, целеустремлённой молодой женщиной, стала предпочитать строгий классический стиль в одежде, удобную обувь, и прекратила ходить с распущенными волосами, укладывая теперь свою тёмную шевелюру в интересные причёски или заплетая в косы. Любое дело спорилось в её руках. Она нагнала одногруппников по учёбе, так как практика работы с детьми была лучшим стимулом. Дети полюбили Зейно, получая от неё заботу и ласку, которую ей некому было теперь дарить, и даря в ответ своей воспитательнице бескорыстную детскую любовь. Кроме этого, подготавливая как-то раз материал для занятий, Зейнеп открыла в себе зачаток писательского таланта, и написала детям сказку о Грустной Принцессе, которую обманул Прекрасный Принц. Воспитанникам история понравилась, и они попросили её написать что-нибудь ещё на следующие занятия, поэтому теперь Зейно повсюду носила с собой блокнот и ручку, чтобы записывать возникающие идеи, не боясь потерять их в концу дня от усталости. Потом она стала вести дневник, записывая туда личные мысли и переживания, а на ноутбуке завела отдельную папку, куда сохраняла файлы с кусками своих текстов на тему правильного воспитания детей и психологии отношений. Выросшая в семье, где тотальный контроль не давал ей вздохнуть, имея не зажившую рану в груди от недавнего предательства, Зейнеп легко накопила приличный объём материала и в ближайшем времени собиралась показать свои наброски преподавателю по литературе из института, дабы получить экспертное мнение — могло ли получиться из этого что-нибудь стоящее — например, книга или учебник по психологии. За выходные Зейно удавалось собирать неплохие чаевые в закусочной, которых в совокупности с оплатой за смены в детском саду хватало на жизнь и на аренду жилья. С трудом, но хватало. Главное в жизни не деньги. И не сомнительная слава. И не мужчины, которые так или иначе причиняют боль. Главное — это душевное спокойствие. Свобода. Быть обязанной только себе. Зависеть только от самой себя. И никого не бояться. Конечно, были и те, кто пытался ей помочь. В том числе и мать втайне от отца передавала через Сему продукты, посуду, вещи, домашнюю утварь. Когда бывало особенно тяжело, приходилось наступать на горло своей гордости и принимать принесённые подругой пакеты. Потом стало полегче, и Зейнеп, позвонив домой, поприветствовала мать, быстро протараторила слова извинения за всё, что случилось, боясь, что мать бросит трубку, а затем вежливо, но твёрдо попросила больше ничего не передавать и не рисковать ради неё. Положив трубку, тут же разрыдалась. Зейно вообще приучила себя плакать без свидетелей, скрывать свои истинные эмоции и носить холодную маску на людях. Она надеялась, что когда-нибудь эта маска сильной женщины прирастёт к ней намертво и сольётся с её сущностью. Что когда-нибудь ей не нужно будет притворяться. Мать так и не пришла поговорить с дочерью ни до, ни после разговора. Тарык единственный из семьи не оставил сестру, навещая раз или два в месяц и упрашивая вернуться домой, покаяться перед родителями и помириться. Зейнеп отказывалась. Хватит с неё унижений. Она вполне может прожить самостоятельно, не заставляя родных стыдиться одного её присутствия. Кемаль же как ни в чём ни бывало продолжил заниматься своими делами, основное из которых носило имя «Нихан», и быстро забыл про сестру, ни разу не позвонив и не навестив её ни в институте, ни на её съёмной квартире. Зейнеп даже не была в курсе, пытался ли он сделать что-то с Эмиром после того, как узнал об их связи, или полностью обвинил её в случившемся и отказался от неё также, как отказался отец. Тарык говорил, что у Кемаля был некий конфликт-потасовка с Эмиром в Холдинге сразу после того, как Зейнеп выгнали из дома, но всё закончилось тем, что Кемаля задержала охрана Эмира и передала на руки полиции за дебоширство. Выйдя из временного изолятора под залог, который заплатила за Кемаля Асу, брат Зейнеп впредь ограничивался пустыми угрозами и обещаниями мести в отношении Эмира, но больше никаких реальных действий не принимал. Больше всего Зейно удивило в поведении братьев то, что ни Кемаль, ни Тарык не перестали сотрудничать с Козджуоглу. Первого держал договор с Холдингом, а второго — сытая стабильная кормушка и Бану, тоже сотрудница Холдинга, уровню жизни которой надо было соответствовать. Тарык, стыдливо пряча глаза, признавался сестре, что не может перестать работать на Эмира, поскольку в этом случае его отношениям с Бану придёт конец. При этом Тарык пытался предложить Зейнеп деньги на жизнь. Те самые деньги, которые платил ему Эмир. Испытывая отвращение к этим купюрам, Зейно наотрез отказалась их брать. Самого Эмира девушка старалась забыть. Днём, среди круговорота учебных пар и рабочих смен, детских и взрослых лиц это удавалось ей легко. В том мирке, который Зейно построила вокруг себя, никто не знал никакого Козджуоглу. Всё было просто и понятно, без предательств и обмана. Но ночью, ворочаясь в постели, она порой видела во сне то горячие сильные руки, ласкающие её тело, то насмешливый голос с хрипотцой, то тёмные бездонные глаза, в которых она тонула. Просыпаясь в поту, девушка решительно вставала, принимала холодный душ и выпивала успокоительное, после чего засыпала уже без сновидений. Рыдать над воспоминаниями, а тем более над глупыми снами она себе запретила. Снегопад за окном прекратился, перейдя в мелкий моросящий дождь со снежной крупой. Зейнеп вздохнула, вынырнув из омута памяти, и отнесла кружку на кухню. Самоорганизация и принцип «если грязное — помой, если бардак — убери» пришёл к ней сам собой за время самостоятельной жизни и напряжённой работы официанткой. Тщательно споласкивая посуду под струёй воды, Зейно с улыбкой подумала, что мать бы сейчас ей гордилась, и что жизнь — лучший учитель. Сквозь толщу мыслей и шум воды до девушки донеслась трель дверного звонка. «Наконец-то Сема пришла, — подумала Зейнеп. — Надеюсь, она не забыла принести с собой ту подборку по психологии подростков, что я просила взять в библиотеке». Абсолютно уверенная в том, что за дверью её подруга, так как больше Зейнеп никого не ожидала в такую погоду, девушка отперла замок и с приветливой улыбкой распахнула дверь, по привычке опустив глаза чуть-чуть вниз, так как Сема была немного ниже её ростом. Но вместо голубых глаз подруги Зейнеп упёрлась взглядом в широкую мужскую грудь. Знакомый парфюм ударил в нос. Уже зная кто перед ней и немея от шока, Зейно медленно поднимала глаза, выхватывая детали. Меховой воротник тёплого пальто чёрного цвета. Налипшие на тёмный мех белые пушистые снежинки. Кашемировый тёмно-синий пуловер с высоким горлом. Массивная челюсть с лёгкой щетиной на скулах. Чувственные губы в вечном «бантике». Проницательные тёмные глаза с золотистыми искорками. Идеально уложенная причёска с новой порцией прилипших к тёмным волосам снежинок. Эмир Козджуоглу собственной персоной стоял на её пороге.