Трудно быть хорошим, когда ты лучший

I have to speculate That God himself did make us into corresponding Shapes like Puzzle pieces from the clay True, it may seem like a stretch, But Its thoughts like this that catch my troubled Head when youʼre away when I am missing you to death Iron & Wine — Such great heights

      Прислушиваясь к ударам топора, доносившихся из ближайшей рощи, Микаса вышла прямо к низкой деревянной усадьбе, утопающей в разнообразной зеленой листве. Став напротив небольшого сада, Эрен обтесывал колья, пытаясь восстановить уничтоженную армией марли изгородь. Повесив фуражку на ближайший сучок, и вооружившись топором, Йегер размахивал им с такой интенсивностью, что щепки с кольев разлетались по всем сторонам. И глядя на него сейчас: оборванного, с топором в руке, Микаса почувствовала, как у нее защемило сердце от осознания того факта, что их повторная встреча состоится далеко не в романтических условиях. Ей было невыносимо видеть некогда элегантного молодого человека, одетого сейчас в старые домотканые брюки и рубашку, принадлежавшие очевидно какому-то марлийцу.       — Мой сводный брат — Зик Йегер — начинал свою карьеру с обтесывания кольев, — усмехнулся Эрен, узнав полуазиатку. — Подумать только, каких высот я смогу достичь.       Микаса нахмурилась. Она не любила, когда Эрен шутил по поводу собственных невзгод. Особенно если дело касалось посиделок в плену. Порой она чересчур серьёзно воспринимала его слова, порой его шуточки раздражали.       — С того момента, как мы расстались, я наверное сильно изменилась, — виновато проронила она, решив, что ему сейчас до неё нет никакого дела.       — Нет, — отрицательно кивнул Йегер, намекая на обратное, — для меня ты всегда останешься прежней, Микаса: задумчивой и немного рассеянной девушкой, чуть не погибшей под колесами моего экипажа.       Лицо полуазиатки осветила легкая улыбка. Значит, все это время он помнил о ней, и ни на минуту не забывал?! И словно в подтверждении её догадок, опершись о топор, Эрен спокойным тоном добавил:       — Я всегда буду помнить момент нашей первой встречи, оставившей неизгладимый след в моей памяти. И прекрасно запомнив, во что ты тогда была одета, находясь в плену, я извлекал из памяти картины прошлого и, перебирая их по отдельности, вспоминал о каждой мелочи…       Сейчас на ней было невзрачное серого оттенка платье, но даже оно не могло скрыть изящных округлостей её тела, вследствие чего ещё раз окинув заинтересованным взглядом эту девушку, Эрен почувствовал легкое волнение, казалось только сейчас осознав, что приходится испытывать жившего с ней под одной крышей Леви, но не имевшего ни единой возможности удовлетворить свою похоть, «воспользовавшись» ею словно легкодоступной и готовой на все дешевкой.       — Ладно, пойдем в дом, — предложил он Микасе, кивнув в сторону жилища, и готовая пойти за ним хоть на край света, лишь бы убедиться, что она по-прежнему ему дорога, Микаса охотно последовала за ним, подобрав свои юбки.       — Могу предложить в качестве угощения только чай, — отозвался Эрен, наливая в железный чайник немного воды, зачерпнутой из кадки, — но придется подождать, когда он закипит.       Едва заметно кивнув, Микаса расположилась за маленьким столиком в помещении, который при всем желании сложно было назвать нормальной гостиной. Поставив чайник на огонь, Эрен подошел к буфету и, достав оттуда нехитрую снедь в виде обычного масла, ржаного хлеба и баночки смородинового варенья, поставил все это в центре стола. И немного устыдившись того, что именно Эрену приходится ухаживать за ней, словно она была великосветской дамой, пристав со своего места, Микаса бросилась ему тоже помогать.       — Погоди, Эрен, я сама налью, — услышав, что чайник закипел, полуазиатка первой направилась к плите. Пододвинув к себе треногу, Эрен уселся за стол. Сняв чайник с огня, Микаса достала с полки жестяную банку с чаем, поле чего сполоснув обе чашки кипятком, поставила их на стол, поверх которого лежала льняная скатерть. Через десять минут, когда все было готово, эти двое, расположившись под небольшим навесом, вокруг которого благоухала природа, принялись обедать, ещё долго не решаясь нарушить звуками своих голосов устраивавшую обоих относительную тишину.       — Как же здесь хорошо! — заметно оживившись, спустя время отозвалась Микаса, любуясь окружающим пейзажем.       Здешняя местность и вправду чем-то походила на заброшенный шумный лес. И быстро согласившись с её утверждением, Эрен долил себе чаю, после чего потянувшись за банкой с вареньем, с завидным аппетитом взялся за поглощение незамысловатой снеди, забыв о присутствии скромной гостьи.       В той кабзутке, где состоялась их встреча, Микаса почти ничего не ела, зато Йегер, проведя полгода в плену, ел за десятерых, чувствуя себя неспособным когда-либо по-нормальному наесться. Он хорошо знал цену такого аппетита, ведь в плену ему никогда не приходилось наедаться досыта. А кормили марлийцы такой отвратительной бурдой, что он не мог без содрогания вспоминать времена, проведенные на территории вражеской земли.       — А где ты покупаешь хлеб?! — внезапно поинтересовалась у него Микаса, добавив в чай немного сахара, хотя как знать, возможно это были последние запасы хозяина дома.       — Я сам хлеб пеку, — утвердительно кивнул Эрен, с аппетитом облизывая крышку от банки. — Только муку покупаю у одного пожилого марлийца.       И это действительно было так. Правда Йегер никогда не позиционировал себя эксклюзивным пекарем, но вдоволь наевшись в марлийском плену жесткого хлеба, который порой приходилось распиливать на куски топором, (вот откуда он, собственно говоря, и вынес свои навыки дровосека), мысль о том, чтобы научиться печь мучные изделия самостоятельно, ни на секунду не оставляла его, пока он лично не перешел от теории к практике. Поставив пустую банку на стол, однако так и не удосужившись угостить Микасу смородиновым вареньем, Эрен невольно провел рукой по своему лицу, пытаясь стереть образовавшиеся под носом фиолетового оттенка «усы».       — Мне нравится свой хлеб, куда я вкладываю «душу», — с многозначительным видом отозвался Йегер, как будто хвастаясь своим новоприобретенным навыком, — а ведь я живу без денег, ты об этом знаешь?       Микаса с удивлением уставилась на него, отставив в сторону чашку. Её сводный брат обычно говорил, что жизнь без денег невозможна, но Эрен, похоже, считал иначе, не особо полагаясь на могущество дензнаков, лишенных своей силы во времена гиперинфляции.       — Тебе, конечно, смешно это слышать, но обстоятельства складываются именно так, — буркнул он, допивая заварку. — В отличие от остальных, я никогда не считаю деньги. Да, питаюсь я и ем за деньги, но ем лишь самое необходимое, то без чего моё тело не сможет прожить и дня, а поскольку живу я сейчас в уединении, ни в чем не нуждаясь, то мне пока особо много и не надо.       — И тебе нравится вести такой образ жизни? — хладнокровно переспросила Микаса, глядя на него, как на умалишенного. — Вдали от всех и от всего?       — Уединение бывает иногда полезным, хотя не факт, что ты меня сейчас поймешь, — сказал Эрен, умудрившись сохранить оптимистический взгляд на определенные вещи. Временное уединение — это лечение от всех болячек, начиная с духовных и заканчивая физическими. Оно полезно как лекарство, причем довольно сильное лекарство.       С какими трудностями ему не пришлось бы столкнуться, сочувствия он к себе не искал, да и не особо в нем нуждался. И чувствуя себя рядом с ним совсем беспомощным ребенком, Микаса в очередной раз прониклась к нему уважением, не смея «выклянчивать» его расположение.       Лишенная закадычных друзей, ранимая полуазиатка искала поддержки в бесконечных странствованиях в заманчивый мир фантазий. Восприимчивая к малейшим невзгодам психика сделала её уязвимой, и не испытывая особой привязанности к людям, она предпочитала жить несбывшимися мечтами. Вопиющее опустошение, сковавшее её сознание после смерти родителей, навсегда отпечаталось неизлечимым рубцом на её душе. И хотя в доме опекуна голодать ей не приходилось, любое воспоминание о жизни, проведенное в стенах этого поместья будило в её памяти довольно противоречивые эмоции.       Нескольких лет кряду Микасу сопровождало ощущение отсутствия счастья, и это не могло отразиться на развитии её дальнейшего мировоззрения. Годы жизни, проведенные в кругу чужой семьи, где никогда не существовало ощущения особой поддержки, лишь способствовали развитию у девочки гипертрофированного восприятия себя и своей связи с зыбким окружающим миром. Вскоре на смену унылому сиротскому периоду пришел другой: её отдали на воспитание в пансион для молодых девиц, пребывание в котором наложило на её душу отпечаток строгой дисциплины и обязательности, трансформировавшихся с годами в качество характера. Не проявляя особого интереса к скучным занятиям, Микаса черпала свои познания о мире из любовных романов, которые были для неё в ту пору «светочем» знаний и отрадой, позволявших забыть о временных невзгодах. Брошенная, и никому не нужная, девочка прозябала в полном одиночестве, сетуя на несправедливость судьбы и смерть родителей.       Отгородившись от действительности, она любила погружаться в мир вымысла, посвящая большую часть своего времени обязательному чтению, благодаря чему её внутренняя жизнь стала более глубокой, чем внешняя. Любимые писатели составляли для неё более интимную компанию, нежели можно было себе представить и, перечитывая по несколько раз книги наиболее сентиментальных авторов, она открывала в них каждый раз что-то новое для себя, ища во всем скрытый и невидимый для окружающих смысл.       Очень скоро в жизни Микасы наступил новый период, ознаменовавший её превращение из забитого ребенка, ведущий полузатворнический образ жизни в желанную невесту для богатых вдовцов. В ту пору к ней сваталось довольно много «кавалеров» не только из округи Стохесса, но из самой столицы, но желая выбрать для приемной дочери самого выгодного жениха, Маркус Ландсберг отвергал одного кандидата за другим, отличившись в тот период времени особой переборчивостью, как будто и вовсе не спешил выдавать полуазиатку замуж.       Будучи впечатлительной и немного застенчивой девочкой, с возрастом Микаса начала выделяться на фоне ровесниц, словно пестрая птичка среди серых воробьев, привлекая к себе внимание не только сверстников, но и взрослых мужчин, что не могло не отразиться на её поведении в дальнейшем. Позже к этим ощущениям добавились острые и драматические переживания, связанные с грязными домогательствами со стороны Леви, постоянно зажимавшего её где-нибудь в углу и пока не видел отчим, жадно скользившего руками по её телу вопреки оказанному сопротивлению, вследствие чего стремясь поскорее вычеркнуть из своей памяти столь ненавистный период, наполненный воспоминаниями о постоянных стычках с озабоченным сводным братом, Микаса начала с фатальной страстью искать встреч с человеком, у которого можно было найти духовную поддержку, так не хватавшей ей в обществе грубоватого, язвительного, и изощренного в способах мести Аккермана, ни капли не стеснявшегося своих чувственных порывов. Именно по этой причине её выбор пал на более-менее адекватного Эрена, подходившего на роль такого человека по всем параметрам, как ей тогда показалось.       Таская у подруг книги, ставшие её «проводниками» в мир взрослых, особое внимание она уделяла романам, в которых молодые люди волочились за привлекательными девушками. Но воображение, как известно, имеет свойство создавать реальность и, встретив на своем пути Эрена Йегера, со временем она отметила, что литература начала самым странным образом переплетаться с её подлинной жизнью.       Словно издеваясь над теми типами, неспособных покорить её так, как это получилось у Йегера, (притязания Леви были не в счет; циничных интриганов и расчетливых манипуляторов Микаса никогда не рассматривала в качестве своих любовников, а потом по возможности будущих супругов), она продолжала в открытую игнорировать «щенячьи» восторги Кирштайна, и словно подозревая, что влюбленный в неё Жан все равно никуда не денется, продолжала вести себя вызывающе, мстя ему со всей силой страсти, на которую только была способна. Однако стоило ей возвести Эрена в ранг идеального партнера, сколько попыток обратить на себя его внимания она не предпринимала, он продолжал оставаться по отношению к ней вежливо учтивым, никогда не заявляя о своих эмоциях в открытую.       Никогда прежде не искавшая его общества, она первой сделала шаг навстречу, узнав, в каком бедственном состоянии находиться его нынешняя жизнь. Выходцы из Шиганшины, с чьим диалектом и нравами были хорошо знакомы, они понимали друг друга с полуслова. Эрен вызвал у неё интерес ещё со времен их первой нелепой встречи, и намереваясь во что бы то ни было завоевать его расположение, отвлекшись от окружающих пейзажей, она только сейчас обратила внимание на убогую обстановку веранды. Это было помещение с выцветшими обоями и вытертым на полу ковром, где были расставлены по углам стулья различной степени дряхлости, не считая расположенного по центру ветхого дубового стола.       — Можно, я задам один вопрос? — спустя время осторожно осведомилась Микаса, когда ей надоело молчать. Эрен утвердительно кивнул, подтверждая свою готовность дать ответ, лишь бы удовлетворить её неуемное любопытство.       — Ты любил когда-нибудь? — смутившись, поинтересовалась полуазиатка, не совсем уверенная, что после этого вопроса он сохранит прежнюю словоохотливость, посвящая её в подробности своей прошлой жизни.       — Я лично считаю, что вся эта ваша выдуманная «любовь» — ерунда, — глухо произнес Эрен, довольно быстро потеряв интерес к данному разговору, как только она соизволила коснуться сферы чувственности. — Особенно когда всё замешано на физическом влечении.       — Ты и вправду так считаешь? — ужаснулась Микаса, поражаясь уровню его цинизма.       — Мой отец всегда утверждал, что любовь — это что-то вроде эгоистической болезни, построенной на личном эгоизме.       Прополоскав чайник и вылив воду за пределы веранды, Эрен снова повернулся к собеседнице, добавив безразличным тоном:       — Грубо говоря, настоящей любви не существует, особенно если она завязана на влечении, которое является механизмом временного действия.       — Значит, ты не веришь в любовь?       — Меня трудно во что-то убедить бездоказательно, тем более в существование иллюзии под названием «любовь». Ведь влюбляясь в кого-то по-настоящему, ты начинаешь зависеть от этого человека, ничего не получая взамен.       — А как же близость к любимому человеку? — разочарованно проронила Микаса, перебивая его на полуслове.       — А разве близость — это не удовлетворение собственного эго? Думая о человеке в надежде на взаимность, ты губишь себя, отдавая ему собственную энергию, а когда ты это осознаешь, уже будет поздно.       — Извини, Эрен, но порой ты изъясняешься такими несуразными терминами, что мне порой бывает трудно тебя понять.       — А я никогда и не говорил, что со мной легко, — возразил он, подливая в чайник воды, — и ты должна была это понять, как только мы начали с тобою общаться.       Микаса невольно задумалась.       — Хорошо, тогда что, по-твоему, является настоящей любовью, если не подразумевать под этим влечение? — напрямую осведомилась она, пытаясь догадаться, к чему он клонит, вдаваясь в философские бредни, в которых она сама была не особенно сильна.       — Любовь подобна полноводной реке, где есть всему место, — пояснил он свою точку зрения, как будто вспомнив о ком-то, с кем пришлось расстаться, там, на марлийской земле, без особого желания возвращаясь в Элдию. — Любовь — это когда просыпаешься утром, и улыбаешься от того, что рядом есть человек, которого ты любишь, и больше ничего от него не ждешь взамен. Ты не в страсти, но и не в ревности. Любовь — это когда тебе НИЧЕГО НЕ НАДО ВЗАМЕН. Когда ты готов отдать свою жизнь за кого-то. Умереть физически, без мыслей и без промедления. И ты тоже желаешь такой любви, Микаса. А ещё ты хочешь быть матерью, и чтобы у тебя были дети. И они у тебя будут, — сказал Эрен, как отрезал, вновь надолго впав в собственные раздумья.       Вслушиваясь жадно в каждое его слово, Микаса лишь уныло покачала головой. Она никогда не была замужем, да и выходить замуж в ближайшее время не собиралась. А посему до сих пор оставаясь невинной, никогда не задумываясь о появлении детей. Но даже если бы у неё вдруг и возникло желание их и вправду завести, то в качестве отца она была бы рада видеть только Эрена, который не воспринимал её всерьёз, выражаясь на каком-то загадочном для неё языке. Допив в безмолвии свежезаваренный чай, Микаса ждала, когда Йегер снова заговорит о ней, подарив ей очередную возможность послушать его голос, но успев прилично высказаться до этого, Эрен по-прежнему продолжал молчать, и, не проронив ни слова, что пошло однако не на пользу всеобщей атмосфере их странных посиделок. Не выдержав, наконец, томительного ожидания, полуазиатка поднялась со своего места, отодвигая в сторону плетеное кресло:       — Пожалуй, мне пора.       — Уже? Так быстро?! — очнувшись от своих грез, проронил Йегер и, перехватив её утвердительный кивок, подал ей руку, чтобы сопроводить свою гостью до ворот, где её поджидал экипаж. Повернув в сторону аллеи, они вышли прямо к калитке. Микасе хотелось, чтобы он ещё раз прикоснулся к ней и сказал что-нибудь приятное, но погрузившись снова в какие-то свои размышления, за все это время Йегер не проронил больше ни слова.       — Покойный отец мне всегда говорил: запомни, Эрен, раз и навсегда, твоя жизнь — она как РЕКА, — произнес он вслух, когда Микаса, торопливо забравшись в экипаж, попросила его захлопнуть дверцу. — Она течет и ты плывёшь вдоль неё, и как бы не пытался уцепиться за растущие по берегам кусты, чтобы замедлить движение, река все равно вынесет тебя, куда надо.       Вздохнув, Микаса расправила складки на своем платье.       — Знаешь, с одной стороны, может, и хорошо, что в тебе нет этой хитрости, и стервозности, присущей твоим сверстницам, — иронично отозвался он, порядочно ознакомившись с данными качествами, как только в его жизни появилась Криста Ленц. — Но с другой, жить тебе будет непросто, если ты не изменишься.       Микаса лишь отрицательно кивнула в ответ, натягивая перчатки.       — Если я изменюсь, это буду уже не я.       — Мне казалось, мы с тобой все обсудили.       — А у меня сейчас период такой, понимаешь?       — Я-то понимаю, — вздохнул он, отводя в сторону свой взгляд. — Но понимаешь ли это ты?!       — Прощай, Эрен, — холодно произнесла она, запахивая ткань на своем декольте, после чего приказав извозчику трогаться с места, даже не оглянулась в сторону Йегера, оставшегося стоять у ворот, пока экипаж, с трудом передвигаясь по превратившейся в грязь после проливного дождя земле, не исчез за поворотом.       Вернувшись снова в дом, Эрен зажег стоявшую на полке керосиновую лампу и, взявшись за медицинский справочник, где хранились особые секреты медицины, уже хотел было полистать его, чтобы забыть о сегодняшнем разговоре с Микасой, вот только в этот вечер ему отчего-то не читалось. Он прекрасно понимал, с какой целью она заявилась, задавая во время чаепития все эти странные вопросы, но будучи не совсем уверен, что ему удастся когда-нибудь ответить взаимностью, он просто ждал, когда она первой покинет его временное убежище. Микаса хотела всего и сразу, но так не бывает, и он не хотел её разочаровывать. Отложив в сторону заинтересовавшую его книгу, он вновь задумался о дальнейшей судьбе своей гостьи и, осознавая, как нелегко ей придется, ежели она в корне не изменит своего отношения к жизни, потянулся за чашкой, на дне которой до сих пор осталась недопитая заварка.